УРАЛЬСКИЙ СЛЕДОПЫТ

После громкого успеха «Золота бунта» в прошлом году издательство «Азбука» переиздает все книги Алексея Иванова, а кинопродюсеры уже взялись за экранизацию. Из «Сердца пармы» сделают блокбастер.
В книгах Алексея Иванова, которые выходят сейчас тиражами в десятки тысяч экземпляров, нет ни Москвы, ни Петербурга, ни Европы – только огромная горно-лесная страна, начинающаяся на хребтах Урала. И для провинциалов, и для жителей столиц Иванов в равной степени открытие – Колумб, поднимающий веки населению одной шестой части суши.

История
Во время своего петербургского вояжа Иванов гулял по городу, ездил на встречу с читателями в Псков, прочел импровизированную лекцию о «горнозаводской цивилизации» в «Книгах и кофе» и дал бесчисленное количество интервью. Небольшой молчаливый человек с умными и настороженными глазами в Петербурге нарасхват: его буквально рвали на части. Объяснить это синдромом нового персонажа было бы непростительным снобизмом; вернее назвать это интересом к путешественнику, не только отыскавшему новое небо и новую землю, но и заставившему их заговорить.
Писатель Иванов точил литературу долго и понемногу, как вода камень. На заре туманной юности примыкал к кругу журнала «Уральский следопыт», сосредоточившему вокруг себя наиболее уверенное профессиональное комьюнити советских фантастов. Примерно к тому времени относятся звездолетные повести – «Земля-Сортировочная» и другие, которые скоро собирается переиздать «Азбука». Роман с фантастикой завершился при драматических обстоятельствах – в 1989 году Иванов поехал на Всесоюзный семинар молодых писателей-фантастов в Латвию, где в качестве фантастических произведений были представлены ранние вещи Лукьяненко, в компьютерных распечатках распространялись тексты Пелевина. На такой грядке конкурировать было, надо думать, более чем непросто; к тому же, Иванов неосмотрительно раскритиковал молодого писателя из Одессы. «Одесское землячество в лице одного писателя – сейчас он уже зубр – в отместку смешало меня с грязью. Эта история рассказана Лукьяненко на одном из сайтов и теперь широко известна среди любителей фантастики» (А.И.). В стороне от травли остался редактор «Следопыта» Виталий Бугров, который, правда, успел только изустно одобрить молодого писателя, а затем умер. Иванов подался в Пермь и переключился на реалистическую прозу. Вскоре были написаны «Общага-на-Крови» - история из студенческой жизни с плохим концом (тоже скоро выходит в «Азбуке») и «Географ глобус пропил» - школьный роман с краеведческим оттенком. За человеческую достоверность книжку Иванова принялись осторожно похваливать. «Географ» написан отчасти на автобиографическом материале: «Я работал гидом-проводником в турфирме и много раз водил группы школьников по маршрутам. Из этих походов я и «взял» подростков для «Географа». Забавно, что уже после написания романа Иванов какое-то время действительно вел краеведческий факультатив в школе. Главный герой «Географа» тоже водил детей в походы и вел с ними задушевные беседы, а также имел роман с ученицей. После этого пассажа на каждой второй встрече Иванов устало повторяет, что эта деталь выдумана: «Я никогда не имел романов со школьницами, боже упаси!!!» - но читатели не верят, уж больно складно написано. Правда, в следующем романе – «Сердце пармы» - у Иванова коренное население Урала скачет на боевых лосях и общается с духами; и этому тоже верят.
«Сердце пармы», только что переизданное тиражом 20 тысяч экземпляров (стартовый тираж почти дюбого русского романа – 5 тысяч), стало для Иванова своего рода «Чапаевым и пустотой» - вещью, после которой писателя стало невозможно не принимать всерьез. Иванов расколол-таки свой бел-горюч камень и отыскал в пластах породы золотоносную жилу: звонкую, уральскую. Сверкающую, как самоцветы из-под копыт таежного оленя. Заработал целую гору громоздких эпитетов: уральский Алексей Толстой, русский Толкиен или Фенимор Купер, новый Бажов или Мамин-Сибиряк.

Теория
Рассказ Алексея Иванова на встрече с читателями в литературном кафе.
В чем своеобразие сказов Бажова? Через своего рассказчика – «дедушку Слышко» - Бажов унаследовал самобытную культуру «горнозаводской цивилизации». Она существовала на Урале от петровских времен до отмены крепостного права. Ее нельзя смешивать с общерусским контекстом, потому что на Урале все было по-своему. Заводы были и городами, и крепостями. На Урале была особая форма землевладения – «посессионная» - и существовала так называемая «горная свобода». Жизнь была тотально милитаризирована: вместо закона – Горный Устав, вместо гражданских администраций – военный корпус горных инженеров. Даже продукты, как в армии, раздавались бесплатно, а деньги имели очень ограниченное хождение. Ритм жизни тоже был иной: не «посев-страда-отдых», а «заготовка руды – выплавка железа – сплав караванов – сенокос». И уральский менталитет складывался из многих составляющих – из мировоззрения русских крестьян-переселенцев, из позитивистских установок иностранных специалистов, из непримиримости раскольников, из маргинальности различных беглых, разбойников и каторжников, из векового бунта башкир, которые с 1663 по 1755 годы вели войну за национальную независимость, из обрывков верований местных жителей – вогулов, манси. Замкнутый мир раскольников не принимал в себя «никониан», а свежую кровь ему давали инородцы, которых крести в «древлеправославной вере». Вогулы же привносили в русское сознание свои архетипы.
Например, откуда взялся бажовский олень Серебряное Копытце? Это древний финно-угорский Великий Лось, который нес на рогах по небосводу солнце. Лось не мог коснуться копытами земли, потому что земля была для него скверна. На капищах при камланиях шаманы подкладывали Лосю под копыта драгоценные блюда. Блюда были из серебра. От этих блюд и стали серебряными копыта бажовского оленя. А самоцветы брызжут из-под ударов этого копытца потому, что на блюда шаманы складывали приношения – например, драгоценные камни. Сами же вогулы были проводниками русских рудознатцев, открывших подземные сокровищницы Урала.

Практика
О своем любимом Урале Иванов может не только рассказывать часами, но и сочинять длинные истории, в которых сквозь дремучую лексику и детальную топографию режется стремительный, прихотливый сюжет – как извилистая лента реки сквозь тайгу. Иванова часто спрашивают, откуда он берет архаические словца, которыми подковано повествование.
- Говорят, вы половину своих странных слов просто придумали – их нет ни в одном словаре.
- Не совсем так. Просто нужно искать изобретательнее. Например, для «Золота бунта» я использовал «Лесной словарь» 1906 года издания. Это специализированный справочник для лесников, строителей, корабелов, плотников, инженеров, химиков – всех, кто так или иначе связан с лесом как стройматериалом или с древесиной. Но некоторые слова я все-таки выдумал. Примерно, скажем, пятую часть всех «неоархаизмов». Тем не менее, я все равно пользовался словообразовательными формами какого-либо определенного языка и стремился, чтобы мое слово по фонетике соответствовало общему звуковому строю. Например, я так и не дознался, как в пятнадцатом веке назывались большие речные лодки у татар. Пришлось придумать «шибасы». Даже на слух понятно, что если по реке плывет шибаса, значит, это лодка татарская, и ее не спутать с пермяцким пыжом, вогульским каюком или новгородским ушкуем.
- В «Золоте бунта» описаны опасности, с которыми сталкиваются персонажи при сплаве вниз по реке Чусовой. Вы сами пробовали сплавляться?
- Конечно. А вот вы – сразу видно, что нет (смеется). Чусовая – река не слишком широкая и совсем не опасная. Все те ужасы, когда барки несутся на бешеной скорости, сталкиваются, врезаются в скалы и гибнут – это из того времени, когда на горных заводах спускали в Чусовую воду из заводских прудов. По реке катилась гигантская сумасшедшая волна – «караванный вал». По нему и неслись «железные караваны» из барок, загруженных заводской продукцией. Без «караванного вала» огромные барки просто не проплыли бы по мелкой Чусовой. Сейчас такого, разумеется, нет. Первый сплав «железных караванов» прошел в 1703 году, последний – в 1918.

Экранизация
Если после историко-фэнтезийного «Сердца пармы» - романа о Пермском княжестве, которое медленно, но верно подминает под себя Москва, - Иванов со своей заново открытой уральской поэтикой ладно скользнул в ряд наиболее заметных писателей, то «Золото бунта», вышедшее в прошлом году, - это уже действительно скоростной сплав. Роман распродался сорокатысячным тиражом, сейчас допечатывают еще двадцать тысяч. Издатель Алексей Гордин лукаво улыбается, будто с самого начала знал, как пойдет: «Продали права киношникам, по «Золоту бунта» будет восьмисерийный телефильм; по «Географу» - четырехсерийный. По «Сердцу пармы» в 2007 году запускают так называемый блокбастер… Это Первый канал и «Централ Партнершип». Сам Иванов так комментирует экранизацию.
- Принимаете ли вы участие в работе над сценарием?
- На «Сердце пармы», возможно, буду консультировать. А вообще, по большому счету, нет (хитро улыбается). Это работа кинематографистов; а у меня такая позиция – если фильм не получится - умою руки и скажу: «Я не при чем!» Если получится, наоборот, присоседюсь: дескать, с таким первоисточником грех было не сделать шикарный фильм!
- Уральский менталитет – он вообще существует?
- Существует. Но он слагается из двух составляющих. Одна из них – менталитет Западного Урала, строгановского региона. Здесь люди хоть и трудолюбивые, но инертные, не ожидающие наград за труд – а потому и не умеющие распоряжаться благами. Здесь весьма велик патернализм и почти всесильна бюрократия, зато издревле процветают разные «душеспасительные» ремесла: иконопись, резьба по дереву, пению «по крюкам», финифть, летописание… А Восточный Урал – демидовский регион. Его менталитет Мамин-Сибиряк назвал «диким счастьем». Это способность людей на титанические усилия в надежде на немыслимую удачу – например, перемыть гору пустой породы и найти золотой самородок. И дальше – способность загулять во всю ширь необъятной души, пусть нелепо и чудовищно, зато на все сто. «Дикое счастье» - менталитет предприимчивых людей, но предприимчивых, в общем, по-хищному. А уж общеуральский менталитет – не равнодействующая между этими полюсами, а некая нелогичная сумма различных качеств в пределах диапазона.
- Вы говорили об элементах протестантской этики у уральских раскольников… Тоже черта менталитета?
- Да, но скорее локальная. Возможно, это объяснимо сходными историческими условиями, ведь протестантство соответствовало интересам укрепляющейся буржуазии. А Урал восемнадцатого века – это феодально-буржуазный индустриальный офшор России. Раскольничья этика соответствовала народному пониманию правил труда в подобных условиях.
- Вы уделяете много внимания религиозным практикам. Каковы ваши отношения с церковью?
- У меня – хорошие, у нее со мной – не очень. В «Сердце пармы» я вывел в качестве персонажей двух местночтимых святых и одного общерусского, святителя Стефана Пермского. После этого, разумеется, началась критика. Моя позиция такова: если судить не по житиям, а по логике исторических источников, то скорее прав я – все эти люди были… неоднозначные. Но канонизация – это не признание заслуг и не отрицание недостатков, а увековечение христианского подвига человека. Христианский подвиг уральских святых я ничем не омрачил, потому что и сам в него верю.
- А как отнеслись вогулы к тому, как вы о них рассказываете?
- Никак. Во всяком случае, о какой-либо реакции манси на мои книги я еще не слышал. А вот реакция коми, насколько я могу судить, положительная. (Иванов долгое время работал гидом-проводником в турфирме, которая занималась организацией туров по Уралу. В 2004 году в Перми вышел его обширный путеводитель по реке Чусовой, своеобразное историко-краеведческое эссе. Книга называется «Вниз по реке теснин». – Прим. ред.) Но по большому счету, ни мансийский, ни коми-пермяцкий этнос не сохранили памяти о своей истории. Она – удел немногих профессионалов, историков, этнографов и археологов. Даже мифы – и те русифицированы.
- Это ведь народы финно-угорской языковой группы? Когда-то они пол-Евразии заселяли…
- Да. Было дело.

Идентификация
Алексей Иванов не любит пафоса по отношению к своим книгам. Тем не менее, миссия у его прозы куда как масштабная: так и видишь в себе и соотечественниках тех самых вогулов, которые постепенно забывают себя. Иванов старается этого не допустить.
«В отличие от столиц – Москвы и Петербурга – провинция обладает латентным культурным кодом. В исторических опусах моя стратегия – проявление этих местных кодов через общерусский. Это помогает обозначить многие до сих пор актуальные смыслы нашей действительности. Но в первую очередь я пишу все-таки романы в их традиционном понимании – без претензий на культуртрегерство как по отношению к столицам, так и по отношению к провинции. Хотя во вторую очередь я все же хотел бы подвигнуть своих земляков-провинциалов на самоидентификацию. Если у провинции не будет такой рефлексии, то столицы сделают из нее все, что угодно – карьер, свалку, полигон или зону».
Случай с писателем Ивановым – тот редкий вариант, когда «попадание в телевизор», запланированные сериалы и блокбастер не пугают, но даже кажутся желательными. Слишком долго «жить, под собою не чуя страны» - нехорошая практика. Хорошо, что нашелся человек, который нам об этом напомнил.

Наталия Курчатова
Журнал «TimeOut» (г.Санкт-Петербург), 9 апреля 2006 г.