ПАВЕЛ ЛУНГИН О КНИГАХ АЛЕКСЕЯ ИВАНОВА: «НОВЫЙ ВЗГЛЯД НА РУССКОГО ЧЕЛОВЕКА»

        Так получилось, что Иванов сейчас для меня - самый главный писатель, потому что мы с ним вместе пишем сценарий моего нового фильма про Ивана Грозного, митрополита Филиппа, и я просто полностью в его руках нахожусь. Вот как он это напишет, как мне это пришлет... Я совершенно завишу от него и, конечно, доверяю ему. Но чтобы говорить - как я пришел к соавторству с Алексеем... Мне кажется, что творчество Алексея Иванова - это какое-то новое явление в нашей культуре. Тут самое интересное для меня - это то, что он не москвич. Что это голос Сибири, голос тех людей, которые никакого отношения не имеют к гламурной московской жизни. Это взрослый, талантливейший, совершенно самобытный писатель, который как бы настаивает на том, что он говорит голосом тех людей, про которых мы почти ничего не знаем. Это живое доказательство того, что сейчас рождается очень интересная, глубокая, новая культура, какое то другое осмысление жизни. Это движение абсолютно отрицает суетную и сверкающую гламурную Москву. 
        Я в работе с Алексеем, например, узнал, что он вообще не хочет жить в Москве и не может. Ему здесь не пишется. Это, конечно, осложняет нашу работу, потому что я в Москве, он там у себя, в Перми, и мы с ним обмениваемся только телефонными звонками и мейлами. Но тем не менее я с большим уважением отношусь к этому и понимаю, что там - место его силы. Как у шамана бывает место его силы.
        Что нам открыли книги Иванова? Прежде всего - новые характеры. Это какой-то новый взгляд на русского человека, который в нем есть, - с каким-то природным ощущением этого человека, человека, связанного с природой, с камнями, с рекой, с огромными пространствами, с тем, что находится под землей. Я говорю сейчас о «Золоте бунта» - книге, которая на меня произвела особенное впечатление. У Иванова люди живые - и в этом смысле современные нам. Он берет момент разлома в обществе, последствия Пугачевского бунта, и говорит о том, что произошло в душах у людей после этого, видимо, жесточайшего восстания, которое вполне сопоставимо с тем, что произошло у нас в семнадцатом году. Когда люди открыли в себе возможность быть плохими, когда люди вдруг почувствовали, что, может, быть плохим - это интересно, это выгодно, это хорошо. Когда самые основы нравственности и морали были опрокинуты, когда вера пошатнулась христианская. И книга эта посвящена тому, как снова возвращается народ, главный герой, возвращается к жизни и к нравственности нормальной. И поэтому, мне кажется, книга эта очень современная, необыкновенно современная, хотя она говорит о XVIII веке. Это как наше время, так много совпадает: и какое-то бурное развитие русского капитализма, и деньги появившиеся. И ты можешь один что-то делать и решать свою судьбу, решать свою жизнь.  
        Мне кажется, что особенно надо сказать о русском языке Иванова. Это какое-то совершенно самобытное явление, потому что богатство языка удивляет... И сначала кажется архаичным. Потом ты понимаешь, что это абсолютно естественно, что это просто вот тот русский язык, на котором говорили, думали и мыслили.
        Но как раз качество литературы Иванова и стало для меня основным препятствием к экранизации. Кино - гораздо более грубое искусство, чем литература. Литература создает множество образов и смыслов, они наслаиваются, роятся... Они - тонкие. Кино - довольно грубая вещь: ты видишь то, что ты видишь. Если мы сведем всю вот эту, такую богатую, многозначную, прозу Иванова к изобразительному ряду какому-то, то это, конечно, будет обеднением литературы. Он, впрочем, сам понимает это. Потому что когда мы с ним говорили об «Иване Грозном», он сказал, что «никогда не писал бы сценарии по своим романам, потому что я уже их написал, я их увидел так». А писать сценарий, а не роман - это совершенно иное задание, внутреннее. И это не интересно. И в этом смысле мы с ним являемся соавторами, потому что сценарием правит сюжет, сюжетная линия. Сценарий - это прежде всего история. Там ты не можешь спрятаться за прекрасную, живую языковую ткань книги. Но мне с ним очень интересно работать, воображение у него совершенно невероятное. Он придумывает какие-то такие... образы, фрески какие-то удивительные. Я, собственно говоря, надеялся, знаете, хотел от него какого-то «дикого мяса». Вот мне кажется, что у него есть какое-то особое ощущение архаичной формы сознания, как будто бы он в какой-то своей предыдущей жизни или во снах своих - не знаю где - как будто бы он жил, не знаю: в XVII веке, в XV веке, как будто бы это в нем есть. И это в нем проявляется как знание - не то, что он придумывает, а то, что он описывает. Как будто он описывал то, что видел. И вот этого «дикого мяса» я от него жду, потому что знаю, что он, может быть, сейчас единственный писатель, который мог бы кинуть в доменную печь кино вот этот свой удивительный... визионерские такие вещи..
        А еще в Иванове есть огромная нежность. Его роман «Географ глобус пропил» просто удивляет какой-то щемящей нотой. В нем одновременно живет какое-то мощное такое, эпохальное восприятие мира - мира как гор, которые ломаются, реки, которые пробивают себе путь, где живут полулюди, полугиганты - и одновременно в нем существует этот мир нежного, поэтического, любовного мироощущения. Мне кажется, что он глубоко христианский писатель. Потому что во всех его книгах есть проблема пробуждения души в человеке. В нем есть всегда... Например, такая его книга, как «Общага-на-Крови», - в ней абсолютно считывается такая притча христианская: принесение в жертву себя, когда мир настолько чудовищен вокруг, что выход - это стать агнцем и принести себя в жертву. Вот это соединение двух нот: о мощи и о поэтичности и лиризма - оно как-то создает удивительный феномен, который называется «Алексей Иванов».
        Что же касается аудиоверсий книг Иванова, то хорошо уже, что они есть. Они дают возможность услышать этот чудесный язык. Услышать его тем, кто не научился читать, кто куда-то спешит или едет. И здорово, что можно не слушать всякие идиотские песни, а жить в мире фантазии, воображения и русского языка. Конечно, каждое чтение книжки вслух - это все-таки интерпретация. Но если книги прочитаны гениально - думаю, что это очень хорошо, что это прекрасно. Я за аудиокнигу, потому что она расширяет действие литературы, влияние литературы, и она несет что-то прекрасное и интересное людям. Будем радоваться тому, что хорошие актеры будут замечательно читать эти книги. И множество людей сумеют их услышать. Это культурный противовес хаосу нашего мира. Потому что наш мир наполнен шумом, наполнен обрывками теле- и радиопередач, сиренами автомобилей. Бог знает чем он наполнен. И вдруг во всем этом хаосе, который разрывает тебя на куски, размельчает твою душу, вдруг появляется некая такая нота звучащего слова. Это прекрасно. Я, может быть, отношусь к тому кругу читателей, которые, может быть, и не очень нуждаются в звуковых книгах. Я все-таки люблю читать сам. Но я просто понимаю и чувствую, что эти звуковые книги - за ними есть огромное будущее. Потому что я надеюсь, что будут ходить люди с плеерами в ухе и слушать художественные тексты.

Беседу вела Марина Белова
Сайт издательства «Азбука»