ПОПАЛ – ЗНАЧИТ, ПРОПАЛ

Я даже не знаю, сколько лет Дмитрию Кочетову. Наверное, не сильно за тридцать. Но он, блин, такой здоровяк, каким я не был и в двадцать.

Дмитрий подарил мне пачку фотографий из своего путешествия на Маньпупунёр. Экспедиция была, в общем, героическая. В марте этого года команда Кочетова – четверо человек – на снегоходах по доброй воле въехала в ледяную пасть дьявола и прокатилась по его языку. До дьявола и обратно на машинах гнали полторы тысячи километров. По языку – шесть сотен вёрст.

Дмитрий рассуждает: что двигало ими? Сначала – любопытство, а потом упорство. Для чего такой риск? Для ощущения вечности, которая осязаема только в таких дремучих и легендарных местах. Для того чтобы уважать себя за поступок. Чтобы ценить комфорт цивилизации.

Я тоже думал об этом, когда в мае Дмитрий вёз меня на катере по Камскому водохранилищу на съёмки фильма. Ветер обдирал уши, просторы водохранилища были пустынны, небо просвечивало сквозь ещё голые леса по крутым берегам. Белый катер летел словно пистолетная пуля, стоя в волне на одном винте. Закутанный в камуфляж как капуста, в спецназовской маске, чтобы не обжечь холодом лицо, Кочетов врубил музыку – так, чтобы она перекрыла рёв мотора. Мы неслись вверх по Чусовой под космические переливы и бульканья Жана-Мишеля Жарра и его «Магнитных полей». Ситуация фантастическая. А потом катер влепился в мель, которая по GPS должна была лежать в стороне от нашего курса. Я врезался башкой в лобовое стекло и не успел додумать свою мысль. Додумал потом, когда катер, взрыв винтом водохранилище до жёлтых клубов донного песка, сполз обратно на фарватер.

В 90-ых Кочетов был активным бизнесменом. Тогда бизнес строился на каких-то цельных вещах: на таланте или на агрессии. Потом тренд сменился, как малиновые пиджаки сменились пиджаками от кутюр. Бизнес стал лукав, отодвинулся от цельности смыслов. А Дмитрий не стал колебаться вместе с трендом и остался цельным. И потому ушёл от бизнеса в реальную жизнь, как зэки уходят в побег на волю. Бизнес остался рядом, но сделался не главным. Главным, как мне кажется, стало ощущение цельности жизни. А цельная жизнь – всегда архаична. Может быть, зверовата. Жестока. И потому она вытеснена на обочину цивилизации, которая вся состоит из компромиссов.

Там, в дороге на Маньпупунёр, компромиссов не было. Где-то рядом с маршрутом группы Кочетова молодой геолог из Екатеринбурга промахнулся теодолитом всего-то чуть-чуть – и попал в берлогу с медведицей. Медведица вылезла и без компромиссов разорвала парня, не взирая, что такой поступок очень архаичен и как-то неуместен в XXI веке. Но зато в таких местах жизнь цельная: есть вопрос – будет ответ, появилась угроза – наносят удар.

Здесь не договориться полюбовно и не решить проблему откатом. Попал – значит, пропал. По пути на Маньпупунёр Игорь Шурмин, фотограф и постоянный спутник Дмитрия в экспедициях по чёртовым куличкам, съёхал с трассы и тотчас провалился в снег. Снегоход гусеницей только выгребал яму под собой, выбрасывая фонтаны ледяной пыли, хоронил и себя, и седока. Края снежного кратера были выше роста. К утру мороз убьёт человека, а найти товарища в сумерках очень трудно. Когда Дмитрий всё же отыскал Игоря, тот яростно ломал дрова на сигнальный костёр, и все яркие вещи, что имелись, были развешены на окрестных деревьях. Вот так: без надежды на поблажку, сразу по максимуму. Древние вогульские горы не пощадят.

Чусовая, где мы снимали своё кино, тоже была древней вогульской рекой и тоже не пощадила. Эта беспощадность казалась нереальной, когда всё вокруг такое знакомое и не опасное. Господи, я же здесь чуть ли не с рулеткой всё прополз, чего здесь может стрястись? Давно миновали времена, когда скалы-бойцы били барки. И всё же этот изначальный смысл реки тотчас поднялся из глубин, когда разговор пошёл не туристский – дескать, разрешите пройти?.. – а деловой: ну-ка, поворачивайся, река, сейчас мы будем делать на тебе своё серьёзное дело. Река отшибла у катера киль, срубила лопасти винта, отломила рулевую колонку и вдребезги разнесла редуктор. «Вы хотите по-серьёзному? Получайте по-серьёзному».

Сидя за штурвалом в капитанском кресле на высокой вертящейся ножке – будто у стойки бара - Кочетов хладнокровно вёл катер по Чусовой через забытые теснины и переборы. Они всплыли «живы-здоровы» и «целы-невредимы», точно со времён «железных караванов» не прошло двух веков. Один раз я робко попробовал посоветовать путь помягче, на компромиссе. Дмитрий оценивающе оглянулся на меня – не оскорбит ли он в моём лице изящную словесность? – и кратко, весело ответил: «Не ори!».

Это сказал хозяин, которому в дороге – в его вотчине – не нужны чужие указания. Сказал капитан, который сам решает за своё судно и за экипаж. А у Кочетова есть не только пассажиры, но и один матрос.

Это узбек Дильшот Исмаилов. Я не знаю, из какой шавермы Дмитрий его выудил, но теперь Дильшот стал ему как оруженосец. Конечно, Кочетов не приковал Дильшота цепью к вёслам, а платит хорошую зарплату и следит, чтобы юный Дильшот не впал в гастарбайтерское ничтожество. А Дильшот со своим капитаном на снегоходах добрался сквозь священные мансийские болота до Маньпупунёра, пробился на катере до верховьев Колвы и Вишеры – и всё, попал в плен к Уралу. От такой жизни он уже не мог оторваться. Попал – значит, пропал.

Когда катер Дмитрия мчится на полной скорости на одном лишь хвостике бешеного винта, Дильшот сидит на носу. Своим невеликим весом он прижимает катер к планете, чтобы катер не улетел в космос. Дильшот всё умеет, всё знает и всё может. Как терминатор, он никогда не спит, но, в отличие от терминатора, не ржавеет в воде, потому что живёт в огромных резиновых штанах. Однажды при мне в грохоте мотора появился какой-то подозрительный стук, и Дильшот прямо на ходу отвинтил половину катера и по частям влез в мотор вместе со своими штанами. Я ожидал, что сейчас из-под винта полетят обрывки резины от перемолотого винтом Дильшота, но творческий узбек через некоторое время вылез из мотора, привинтил обратно половину катера и спокойно убежал сидеть на носу.

Наверное, Дильшоту, который родом из Ферганы, на Маньпупунёре казалось, что он всё-таки улетел в космос и попал на чужую планету. Дикие, бесконечные, сплошь снежные просторы, глыбящаяся громада вогульского хребта… Низенькие ёлочки на его склонах туго набиты снегом, как подушки перьями, и стоят фантастической россыпью кривых, бугристых столбиков. Тропа снегоходов, когда едешь обратно, густо истоптана зайцами, волками, лосями – здесь и звери нуждаются в проторенной дороге, а то потонут в этих снегах. А над священным мансийским озером Турват метеор летел прямо в лицо пришельцам, как выстрел из ракетницы, и взорвался вспышкой в звонкой черноте, превратив астрономию из абстрактной науки в конкретную.

Леонид Парфёнов присматривался к Дмитрию и Дильшоту будто к удивительной вещице: бизнесмен-путешественник, который отдыхает не в Майами и не на сафари, а где-то в дебрях уральского средневековья, и его верный узбек – тоже, в общем, примерно оттуда же. Поскольку один только катер, который Дмитрий безжалостно гробил на камнях Чусовой, стоил дороже всей нашей съёмочной экспедиции, москвичи не осмелились счесть капитана Кочетова чудиком, фриком, провинциальным курьёзом. Всё-таки стоимость катера свидетельствовала об абсолютной адекватности его владельца окружающим социально-экономическим реалиям. Но в московской «Табели о рангах» Дмитрию всё же не нашлось места. Кто он? Раньте? Нет. Яппи? Нет. Топ-менеджер? Нет. Он сам по себе. Сам себе тренд. Может быть, московские гости даже и не поняли, что Дмитрий – из тех, кто формирует общественный заказ на тот самый фильм, который мы и снимали с борта его катера, и та целевая аудитория, на которую фильм и рассчитан.

Мы уезжали с Чусовой, а Дмитрий и Дильшот оставались у разбитого катера ждать вызванный «Крузак» с прицепом для перевозки судна. Белый катер лежал в сумерках скулой на прибрежном галечнике, словно подстреленная птица. Над ним топорщил каменные крылья утёс по имени Филин, под опереньем которого прятался грот с языческим святилищем. Дильшот из воздуха добыл дрова, огонь и чего-то там пожрать в котелке, а Кочетов деловито достал бутылку водки – ночь предстояла холодная. Мы прощались с капитаном и матросом, и в нашей слегка виноватой благодарности, в спокойной уверенности Кочетова, который оставался на разбитом, но не сдавшемся корабле, было куда больше сдержанного драматизма, чем в предстоящей встрече с цивилизацией, когда, округляя глаза, можно будет рассказывать, как круто мы попали на Чусовой. Попали, но не пропали.

А Дмитрию, я думаю, под скалой Филин было не страшно. Не из-за Дильшота, который – появись здесь какие-нибудь языческие демоны – тотчас достал бы из воздуха пулемёт и всех бы их скосил. Не страшно, потому что за плечами этой команды были скалы и покруче – Маньпупунёр.

Это горное плато на северном Урале, в республике Коми. Высокое и плоское. А на нём стоят семь огромных каменных столбов, семь чудовищных идолов. Когда-то они были шестью богатырями-хантами и шаманом. Они пошли войной на землю манси, землю вогулов. И на них разгневался бог Ялпынг. Тамошние места полны богов и демонов, просто так не пройти. Не стоит и соваться на жуткий Яныхамбунёр. Здесь «гнёзда ветров» - горы Тэлпозиз и Отортен. Здесь горы мертвецов - Хальмер и Холат-сяхл. Каменными идолами заросли Торре-Порре-Из и Пурамунитур. Здесь – знаменитый перевал Дятлова, где в 1959 году погибла группа туристов из Свердловска, и тайну их гибели не разгадали до сих пор.

Ялпынгу принадлежат горы Хосанёр и Нёройка. Ялпынг обрушил свой гнев на великанов-хантов. Шаман от страха выронил бубен, и бубен превратился в гору Койп. И все семеро пришельцев окаменели. Сюда, на место этой мистической битвы, по снегам, по руслам ледяных рек, по засекам мансийских троп пробилась на снегоходах экспедиция Кочетова. После снеговых трясин, после разбуженной медведицы, после залпа метеора в лицо, командир той экспедиции не должен был бояться обычной ночёвки на обычной Чусовой.

Чего бояться человеку, который сам себе тренд? Свой тренд Кочетов прокладывал по бездорожью так же, как на снегоходах через непроходимый лес он прокладывал путь на Маньпупунёр. Он уходил всё дальше в уральские дебри, и можно было решить, что весь остальной мир просто промчится мимо него, как железнодорожный экспресс мимо полустанка. Но тренд – это не просто направление, не просто свой путь. Это ещё и общая тенденция, движение больших дел. То, что мы снимаем с Леонидом Парфёновым, звездой и законодателем телевизионной моды, без ложной скромности можно считать началом тренда. Аналогов такому фильму в России нет, об этом говорит и сам Леонид. Будет фильм – появится формат нового телепродукта; появится формат – значит, есть тренд. И этот будущий тренд вдруг пересёкся с дорогой Дмитрия. Просто Дмитрий угадал первым и двинулся к точке рандеву напрямик – на снегоходе и на катере.

Он вышел на эту точку на три месяца раньше тренда. 12 июня всей России объявили о «семи чудесах». В их числе – Байкал, Долина Гейзеров, Эльбрус. Конечно, собор Василия Блаженного – куда уж без Москвы (странно, что все семь чудес оказались не в Москве, а где-то за МКАДом). И среди семи чудес дикторы называли какие-то «столбы выветривания». В общем, даже обидно. Называли бы тогда уж всё в одном стиле. Долина Гейзеров – «струи вылетания», Байкал – «водоём затопления», собор Василия Блаженного – «постройка вымаливания»… Просто московские языки не сгибаются, как надо, чтобы произнести это дикое, нерусское, языческое название – Маньпупунёр. А он, пусть и без названия, попал в тренд «семи чудес России».

Тренды завязались на Урале – медийные, культурологические, поведенческие. Можно затянуть этот узел покрепче и потащить жизнь вперёд на тренде, как на тягаче. А можно и распустить узел. Не назвать «столбы выветривания» по имени. Не доснять фильм. Не почувствовать тот драйв, который уловил Дмитрий Кочетов. И тогда, значит, мы попали пальцем в небо. Попали – значит, пропали.

АЛЕКСЕЙ ИВАНОВ
Журнал «Шпиль» (г.Пермь), июль 2008 г.