ПОНИМАТЬ ПРАВИЛЬНО

Семён Ваксман, пермский геолог и поэт, написал автобиографическую книгу о Родерике Мурчисоне. Мурчисон – британский учёный и вельможа, который в середине позапрошлого века открыл в истории нашей планеты Пермский геологический период. И Мурчисон, и Ваксман ходили по одной земле – по Пермской, и занимались одной наукой – геологией. Других пересечений судьбы не найти. Только параллели. Вот поэтому книга и автобиографическая.

Пермский период – не сундук с золотом. Его не надо искать в недрах, не надо копать, не надо держать нож у горла старого пирата, чтобы заполучить заветную карту с указанием места. В массивах гор земные глубины вывернуты наизнанку, вывалены напоказ, как потроха из вспоротого брюха. Вся история планеты – перед глазами любого любопытствующего. Обнаружить Пермский период – значит, просто правильно прочитать эту сумбурную книгу скал. Правильно понять. Родерик Мурчисон всю жизнь учился понимать правильно: себя, людей, природу, смысл жизни. И научился, чему свидетельство – три открытых им геологических периода и пост Президента Королевского географического общества Британии. И Семён Ваксман всю жизнь учился понимать правильно: себя, страну, культуру, эпоху. И научился, чему свидетельство – книга о Родерике Мурчисоне.

По всем правилам Ваксман не должен был написать эту книгу. Семён Иегудович – он из того «высоцкого» поколения недовоевавших детей. Воевали старшие братья и отцы. Многие не вернулись. Но те, кто вернулся, были особенными людьми. В их опыте – победа над врагом, подвиг, большой мир, увиденный за пределами СССР. А мальчишкам, что встречали победителей, не светило ни-че-го. Всех врагов уже разбили. Подвиги уже не нужны – нужно, чтобы пахали, восстанавливая страну. И большого мира им никто не покажет: опустился «железный занавес».

Сколько этих искренних русских подростков, подранков, неправильно поняли жизнь, казавшуюся беспросветной?

Конечно, не все мальчишки тогда уходили «ворами». Но многие. И не обязательно в криминал. Оставаясь вполне социализированными людьми, они только в криминале видели свободу. Их система ценностей, порождённая неумением понимать жизнь, и сейчас ломится нам в уши хамской блататой шансона, звучащего в любом такси.

Неумение видеть, откуда светит свобода, и сейчас нахлобучено на голову Generation Coca-Cola. И подростки совершают прежнюю системную ошибку. А Ваксман её избежал. Потому что пошёл учиться – и не «в ремеслуху», а в вуз. Учиться понимать жизнь правильно. Так случилось и с Мурчисоном, догадавшимся, что войны ему не видать.

В СССР из таких мальчишек вышли «шестидесятники». А их поддержала весёлая молодёжь, рождённая послевоенным бэби-бумом.

«Шестидесятники» - они разные. И те из них, самые оголтелые, что поставили свободу выше реальности, в конце концов тоже оказались в Пермском крае. В «Перми-35», «Перми-36», «Перми-37». Но это был неправильный путь попадания на Пермскую землю. Путь, для Пермской земли обидный. Семён Ваксман сумел придти сюда правильно – сохранив достоинство земли.

Странная была эпоха – «оттепель». Одновременно искренняя – и фальшивая насквозь. Подменившая главное - не очень главным. К примеру, дискуссией между «физиками» и «лириками». Ну это ли тема для общества, которое только вынырнуло из тоталитаризма – и готовится нырнуть обратно?

Наверняка тогда Семён Иегудович не формулировал эти вопросы так, как они формулируются сейчас. Но тем не менее ответ был дан. Ответ, отрицающий сам смысл ложного спора. Ваксман – для себя – сделал геологию поэзией. Каменные пласты его земли пропитались стихами – а стихи вдруг обрели чёткость и точность знания мира. И в такой ситуации невозможно отделить «физику» от «лирики», как невозможно кусок бронзы распилить на две половинки: медную и оловянную. Читать петрографическую карту как Книгу Бытия мог только тот, кто геолог в такой же степени, в какой и поэт.

В «оттепель» в поисках свободы люди шли на «фронтир». Свободу всегда ищут на фронтире. Фронтиром была наука, где нельзя жить законами полу-религиозного учения о классовой борьбе. Фронтиром была природа – север, океан, Дальний Восток, – где нельзя жить по идеологемам, потому что реальная жизнь не подчиняется выморочным установкам. С пушкинской гармоничностью Ваксман в своей судьбе соединил оба пути на фронтир – науку и природу.

Этот путь тогда избирали многие «шестидесятники». И многих он завёл в тупик. Три самых ярких примера – Александр Городницкий, Олег Куваев и Григорий Федосеев.

Путешествия по диким просторам СССР быстро выбивают все прекраснодушные иллюзии. На это способен даже простой гнус, а он был далеко не самым тяжёлым испытанием. Главное испытание – ничем не прикрытый советский быт. Когда гайки не подходят к болтам. Когда пилот пьян и не может посадить самолёт. Когда ударная бригада состоит из чифиристов, выпущенных по УДО. Самый простой способ – спиться, как сделал Виктор Конецкий. Примириться, стерев разницу между собой и миром.

Куваев, Городницкий и Федосеев поступили иначе. Куваев утонул в одиночестве, превратив свой фронтир, свою «Территорию», в пространство эскапизма. Очень «по-хэмингуэевски», но «старина Хэм» был трусоват, отчего и закончил алкоголем и выстрелом в рот. Городницкий опопсовел и обрёл круг единомышленников – то есть, ушёл в сектантство КСП. Федосеев погрузился в изначальные архетипы, в древнюю мифологию, из которой, едва освещённые пламенем первобытных костров, глядели дикие духи вечного старика Улукиткана и вечного медведя-людоеда – злого духа Ямбуя.

Поход «шестидесятников» на «фронтир» потерпел такое же крушение, как сто лет назад потерпел крушение поход разночинцев «в народ». Но «шестидесятники» залакировали своё поражение «суровым стилем». Он ведь был не только в живописи. Над «суровым стилем» литературы издевались Стругацкие в «Хромой судьбе»: ««На палубе «Коньэй-мару» было скользко, и пахло испорченной рыбой и квашеной редькой. Стёкла рубки были разбиты и заклеены бумагой…» Тут ценно как можно чаще повторять «были», «был», «было». Стёкла были разбиты, морда была перекошена…».

Семён Ваксман не попал в ловушку «шестидесятников». Потому что понимал правильно. «Понимать правильно» его научила геология. И Мурчисон, конечно.

Для Ваксмана поход на фронтир перестал быть походом за правдой как-то сам-по-себе, незаметно. Семён Иегудович переезжает с Дальнего Востока в Пермь, потому что в Перми живёт Виктор Астафьев. Правда фронтира оказалась мнимой – или нереализуемой, а правда голоса Астафьева была подлинной и уже реализованной.

Но Ваксман – не эпигон Астафьева, как и не спутник Конецкого, Городницкого, Куваева и Федосеева. Переехав к Астафьеву, Ваксман обрёл Пермь. И вместе с нею – всю толщу пермских смыслов: и пермский период, и пермскую нефть, и пермскую соль, и Мурчисона, и Чусовую, и многое-многое другое. Это был тот материал, который надо было организовать «по правде» - «понять правильно».

Бесценное само по себе, краеведение часто вызывает пренебрежительную усмешку. Понятно, почему. Как говорил Козьма Прутков, «специалист подобен флюсу: его полнота односторонняя». И краеведение оказывается формой узкой специализации, при которой явление выдирается из контекста и затмевает его собою.

Вот пермский пример: памятник на Вышке. В советские времена его налепили на герб города – в память о «революционных традициях». Сейчас – столь же беспардонно содрали. Но никто и не задумался о контексте – о ценности этого произведения. Насколько лаконично-прост замысел архитектора Гомзикова: в советском серпе-молоте заменить молоток на паровой молот. И насколько выразителен получился силуэт. Это выдающееся, очень редкое произведение конструктивизма 20-ых годов – монумент, а не здание. И ещё это память о Царь-молоте инженера Воронцова. Такое произведение может стать символом города, как «Граждане Кале» Родена. Но, вырванное из художественно-исторического контекста, оно оказывается сведённым к теме мотовилихинских бунтовщиков и тупо разделяет судьбу этой темы: то она в фаворе, а то оплёвана. То здесь принимают в пионеры, а то бухают алкаши Вышки. Как ни странно, краеведческое отношение может и губить.

Оно погубило бы книгу Ваксмана о Мурчисоне, если бы Семён Иегудович монотонно и подробно пробубнил о путешествии англичанина. Получилось бы литературно-краеведческое надгробие, навсегда закрывшее идею Мурчисона.

Книгу можно было бы погубить и другим вариантом односторонности: популяризаторством. Это если бы Ваксман простецки и фамильярно рассказал о сэре Родерике и диковинных окаменелостях, что сэр Родерик откопал на Урале.

Но Семён Ваксман этого не сделал. Он всё понял правильно. Он нашёл блестящий выход, точнее, проход между Сциллой краеведения и Харибдой популяризаторства. Он отправил Мурчисона в путешествие не только по его судьбе и по Европе, но и по культуре. И тарантас Мурчисона всколыхнул такие толщи художественных смыслов, что по глубине они оказываются равнозначны тем хлябям русской тоски, по которым пролёг след от брички Радищева.

Книга Ваксмана – культурное свершение провинции. Измышленные «Гардемарины» не сравняются с «Тремя мушкетёрами» и не откроют Россию, как Дюма открыл Францию. А подлинный Мурчисон открывает даже не Пермский период, а всю вселенную.

Вряд ли мальчишкам будут интересны Берг-коллегия, академик Кокшаров и тонкости датировки геологических пластов. Но с этих скучных стезей Ваксман выводит романтиков – тех, кто может выйти «из подворотен ворами» - на простор всемирных приключений.

От слова «пермский» - к Биармии, к викингам, к Колумбу и к Америке с Индией. От звероящеров – к динозаврам с «Парком Юрского периода». От медистых песчаников – через «Туманность Андромеды» Ивана Ефремова, который изучал эти песчаники, – во вселенную. От золота и австралийского города Мерчисон, где бушевала золотая лихорадка, - к детям капитана Гранта, подобравшим здесь коварного Айртона, и к Жюль-Верновским океанам всей планеты.

Многие эти произведения уже ушли из актуальной культуры, хотя кто знает, что устроят нам грядущие мультимедиа. Но никуда не ушла мальчишеская потребность жить в более обширном и ярком мире, чем свой городок. И благодаря книге Ваксмана здесь, в своём захолустном городке, мальчишка вдруг сможет обрести «канал связи» с этим безграничным миром. А значит, из своего городка можно и не убегать.

«Железный занавес» вокруг русской провинции висит всегда. Не Черчилль его повесил. Мы сами его вешаем. В СССР его заштопывала идеология, не позволяющая поглядеть на мир честно и открыто. Сейчас – нищета, не позволяющая выбраться из своего угла. А Ваксман не спорит с системами – политическими или экономическими. Он просто подводит нас к «железному занавесу» и показывает: присмотрись повнимательнее, на самом деле никакого «занавеса» нет.

Это очень провинциальная книга, потому что она не про провинцию, а для провинции – как букварь не про детишек, а для детишек. Эта книга аннулирует понятия «столица» и «провинция», «большой мир» и «маленький мирок». Там, где ты живёшь, и есть «столица» и «большой мир», вот и всё.

Книга Ваксмана неконфликтна не потому, что залакировала трещины, как «суровый стиль», а потому что в её измерении этого конфликта просто не существует. Так для взрослого человека не существует детского вопроса, какая машина лучше: пожарная или милицейская. Это проблему взрослый человек понимает правильно.

Семён Ваксман дал великолепный образец универсального художественного кода для доступа провинции в большой мир. На другом материале, не на Мурчисоне, этот код сработает так же верно, если другой автор будет столь же талантлив. Скажем, Менделеев – из Тобольска, а периодический закон Менделеева действует везде: и через Менделеева Тобольск можно связать со всем миром. Но если связывать через химию, то книга будет интересна лишь химикам, а если связывать через культуру – то интересна всем. В этом суть кода, открытого Ваксманом.

А Мурчисон – сугубо пермская тема. Это ведь Мурчисон учит понимать пермскую суть правильно: пермский период потому и период, что он везде, на всей планете. В Перми, в Москве, в Лондоне, в Лос-Анджелосе, в Гималаях, в Антарктиде и на острове Пасхи. Через Мурчисона Ваксман транслирует Пермь на всю планету – и вся планета оказывается для пермяка своей.

Книга Ваксмана – очень мягкий, тактичный и благородный способ научить жить на собственной земле, любить её и гордиться ею. Способ ввести свой «текст» в общемировой «контекст». Эта книга становится механизмом подключения человека к миру – как персоналки к интернету. Поэтому она очень модерновая. Форма её – не роман, не биография, а гипертекст.

 Со страниц книги Ваксмана дует всё тот же свежий ветер простора, открытий, самоотдачи и восторга перед миром. Тот же ветер, что надувал паруса капитанов детства. Поначалу Семён Иегудович хотел назвать книгу «Открытие Земли», но речь в книге не только про открытие земли. В первую очередь там про открытие себя.

Как Родерик Мурчисон открывал правду о планете, так и читатель открывает правду о себе: о том, что интереснее, благороднее и достойнее познавать мир, а не покупать. Что руку хочется пожать тому, кто понял, откуда взялись эти лесные горы, эти каменные ракушки в скалах посреди континента, эти венценосные ящеры, раздавленные толщами красноцветных песчаников. Истории касалась именно эта рука – а не та, что пересчитывала купюры, не та, что подписывала кипы бумаг с законами, не та, что рисовала на картах стрелы танковых ударов или атак кавалерии.

Да, конечно, Родерик Мурчисон открыл Пермский период, это важно, по-настоящему важно. Но ещё более важно, наверное, то, как этот человек шёл к своей простой истине: от благоговения перед Веллингтоном (угадайте, кто это?) – к ночному костру на Чусовой. От веера в руке королевы – к фантастическому вееру палеозойского папоротника, чей отпечаток вдруг обозначился на обломке безымянного утёса.

Важнее, как Мурчисон, открывая всё углубляющуюся перспективу геологических эпох – мел, юра, триас, пермь, - открывал всё возрастающую перспективу человеческого духа: тщеславие, честолюбие, любовь, служение… И где-то в зените книги и судьбы понятия «служение» и «земля» слились воедино.

У Ваксмана точка отсчёта - не слава, не деньги и не мода. Точка отсчёта очень провинциальная – земля. Вернее, человек, стоящий на земле. И по земле, как по воде, вокруг фигуры Мурчисона разбегаются круги отзвуков. Отзываются Байрон и Лермонтов, Пастернак и Мандельштам, Чарльз Дарвин и Александр Гумбольдт, Алексей Леонов и Нил Армстронг. Земля у Ваксмана – тот контекст, где пойдёшь направо – один текст, пойдёшь налево – другой. Семён Ваксман взял своё направление пути, прочитал свой текст – Мурчисона. Но талант прочтения и заключается в том, что прочие тексты тоже откликаются. А в этой полифонии звучит главная тема – тема открытия Земли как открытия своего подлинного, истинного, настоящего места в мироздании. Это место не между Москвой и Пекином, а между триасом и карбоном, между Марсом и Венерой, между созвездиями и между людьми. И его надо понимать правильно.