ГОРОД СО СМЫСЛОМ

Мы привыкли, мы этого уже не видим, и когда нам говорят об этом, мы искренне удивляемся, а потом обижаемся. И тем не менее, у нас «рожа крива».

Пермь – некрасивый город. Несовременный. Непрестижный. Дороги – дрянь, архитектура – почти никакая, за инфраструктуру надо устроить ответственным лицам публичный процесс вроде Нюрнберга. Сколько ни вешай растяжек «Пермь, я люблю тебя!», всё это – заклинания, вымучивающие у горожан спуск планки требований. Дескать, «с милым рай и в шалаше». Если Пермь нам мила, то можно превратить город в скопище шалашей.

И всё же есть в Перми очень мощный глубинный пласт, держащий в себе корни любви к городу. Иначе город разнесло бы на куски при первой же попытке властей вновь отремонтировать дорожное полотно где-нибудь на северной дамбе. Этот глубинный пласт, как ни парадоксально, держит в себе и корни городских проблем. Надо попробовать докопаться до него.

Вскрытие этого пласта не принесёт автоматического разрешения кризисов. А многие горожане и не поверят, что город устроен именно так, потому что каждому конкретному кризису, каждой конкретной болезни есть и сиюминутные, поверхностные причины.

Возьмём, к примеру, набережную. Почему там столь скверно? Поверхностные объяснения будут звучать примерно так: нет приличного выхода, нерентабельны пароходства, старый генплан оказался неразумен, нет денег на реставрацию, нет закона, запрещающего устраивать из набережной пункт продажи разбавленного пива и пирожков с собачатиной. Всё правильно. Но если исправить недостатки, понятные всем, мертвец будет просто раскрашен, а не оживёт, налившись румянцем. Когда раскраска сползёт – а она сползёт, – все увидят, что всё как было, так и осталось. Потому что не включили глубинный механизм жизни.

Смыслы города – это глубинный механизм его жизни. Глубже, чем подземные коммуникации, и сложнее, чем согласование законов. Пока мы не включим смыслы города, мы не запустим механизм его жизни.

Попробуем уподобить жизнь города электрической дуге. Она существует между катодом и анодом. Что является катодом и анодом, между которыми сейчас – пусть тускло – горит электрическая дуга пермской жизни?

Или другими словами. Литературоведы скажут, что действие романа всегда двигает какой-то конфликт. Какой смысловой конфликт двигает действие романа под названием «жизнь Перми»?

Москву двигает конфликт между деньгами и провинцией. «Деньги» и «провинция» - это катод и анод. Петербург движим конфликтом между Москвой и Европой. Пётр и строил-то свой город как новую столицу в противовес боярской Москве. Екатеринбург – это Петербург наоборот, его двигает конфликт между Москвой и провинцией. Такой конфликт двигает все большие русские города, претендующие на статус «третьей столицы» - Нижний Новгород, например. А какой конфликт даёт энергию жизни для Перми? Какой он, «пермский реактор»?

В любом жизнеспособном городе есть такой «реактор». Пускай даже он работает не на полную мощность. Если «реактор» гаснет, город умирает.

Чаще всего получается по-простому: «реактор» тождественен градообразующему предприятию. Уральцу это понятно вдвойне: у нас три четверти селений – бывшие горные заводы. Где завод умер, там и селение скукожилось. Но Пермь – не горнозаводский город. Пермь перестала быть горнозаводской, когда закрылся Егошихинский завод. Однако примерно с этого времени город как раз и родился: получил нынешнее имя и стал губернской столицей. Поскольку оба этих деяния совершились по мановению Екатерины, значит, она и включила «пермский реактор».

Гигантской Пермской губернии давно нет, и Пермский край не сравнится с ней по масштабам. А город существует и не собирается помирать. Значит, не губернский статус является «пермским реактором».

Древнее слово «пермь» обозначает и народ, и территорию. А город Пермь не стоит на этой территории и не является столицей этого народа. Город Пермь – не ровесник своего имени, потому что имя древнее на полтысячелетия. Город Пермь «перми» не ровня.

Для Урала такая ситуация с именем – не редкость. Кунгур не стоит на речке Кунгурке, и Оренбург не стоит на реке Орь. Даже Соликамск не «дополз» до Камы. Но название реки в названии города стало просто «мемориальным», и не более. Река – вещь достаточно конкретная; она не изменит русла и в гневе не потечёт смывать убежавший от неё город. В Перми же и в помине нет «мемориальности» её имени.

Слово «пермь» неконкретное, очень многозначное. С ним ассоциируются Пермский период, Пермский звериный стиль, княжество Пермь Великая, Пермские боги, святой Стефан Пермский. Все эти явления или понятия не замыкаются на городе Пермь, не сводятся к нему, и на десятую часть своего значения не заключены в городе Перми. Получается, город украл, присвоил чужое имя? Вот и конфликт. Вот и «Пермский реактор».

Доказать, что город – не вор, можно, конечно, историческими документами. То есть, спихнуть всё на Екатерину, которая ляпнула, не подумав. Столица – она большая, и оттуда кажется, что провинция очень маленькая, что Пермь, Екатеринбург и Тобольск буквально толкаются локтями. Подумаешь, государыня немного промахнулась с названием – на глобусе промашка-то всего на два миллиметра. Такое объяснение – вполне разумное и прагматичное.

Но включается «реактор». Пермь – город с огромным гонором. Пермь не желает оправдывать своё имя ошибкой императрицы. Пермь желает стать равновеликой имени. В общем-то, это неброский, незамечаемый никем духовный подвиг города. В этом ежедневном деянии – в освоении имени – и заключается энергетика символической жизни Перми.

Гордости города за свой вызов судьбе порождает в горожанах убеждение в мессианской роли Перми. Веру в то, что Пермь – город «избранный», лучший на земле. От такого способа разрешить конфликт между именем и реальностью в городском мифе рождаются вульгарные «пермские преувеличения» - типа того, что Пермь единственная уцелеет при ядерной войне, или что на мысе Стрелка родился Заратустра. В движении к своему имени заключена Пермь идеальная, «Пермь небесная».

Демонстративно принимая своё имя, Пермь принимает и рок, который заключён в этом имени. Принимая имя, принимает крест. Как РФ стала правопреемником СССР, унаследовав его имущество и его долги, так и Пермь стала правопреемником древнего понятия «пермь», унаследовав его величие и его злых духов. И враги нынешней Перми – они как раз из той древности и из тех глубин, которые называются «пермскими»: ящеры пермского периода и демоны пермского язычества.

Разумеется, проблема не в том, что ящеры вылезут из подземного перехода у рынка, а шаманы выбегут из музея и начнут колдовать направо и налево. Проблема в том, что древние смыслы слова «пермь», которые город Пермь принял вместе с языческим названием, - они не городские. Они бесструктурные, аморфные, вездесущие – и они разъедают город, разрушают его как организованную структуру. А направление действия идеи города – преодоление собственного имени. Поиск способов нейтрализовать древние негативные смыслы, а в лучшем случае – превратить их энергию из негативной в позитивную.

Все эти рассуждения вовсе не абстрактны. Смыслы, которые Пермь взяла на себя как чужие долги, вполне материальны. Они все заключаются в определённых формах, как электричество в аккумуляторах. Что это за формы?

Пермский период – геологическое понятие. Геологию нам демонстрирует рельеф местности. Все остальные составляющие понятия «пермь» так или иначе относятся к язычеству. (Да и ящеры тоже связывают пермскую геологию с язычеством пермского звериного стиля.) А языческое время уральской истории – до-городское, то есть, время господства ландшафта над деятельностью человека. И получается, что ландшафт города Перми – это хранилище древних смыслов его имени.

О том, что ландшафт города – накопитель древних смыслов понятия «пермь», можно судить по одному очень простому факту. Что мы подразумеваем под словосочетанием «город Пермь»? Какую территорию?

Территорию центра. Ту, на которую в городах, где есть дорожные указатели, указывают таблички с надписью «центр». Когда жители пермских окраин говорят «я поехал в Пермь», они имеют в виду «я поехал в центр». Все остальные части города имеют собственные названия: Балатово, Мотовилиха, Висим, Лёвшино, Гайва, Закамск и так далее. Никто из горожан не назовёт «Пермью» Мотовилиху, хотя с точки зрения жителя, например, Закамска или Гайвы, не одно и то же ли это? Нет, не одно и то же.

Такому положению дел есть и историческое объяснение. Пермь – не город, а агломерация, то есть, объединение под одним названием кучи мелких городишек и посёлков. Это объединение было проведено в 1937 году. Но не важно. Важно, что под «Пермью» мы имеем в виду очень ограниченную территорию.

С одной стороны – гигантский проран Егошихинского оврага. С другой стороны – простор Камы. С третьей стороны – небольшая речка Данилиха, подчёркнутая Главной железной дорогой. В пределах этих трёх границ и существует тот город, который мы называем Пермью.

Эти границы, эти стены, весьма трудно преодолеть. Сколько проклятий звучит на дамбах через овраг, в тоннелях под железнодорожной магистралью, на мостах через Каму? Вечные пробки, вечные ремонты. Всем этим заглушкам есть сиюминутные причины: ДТП, износ. А есть и смысловые причины: Перми ещё не хватает сил преодолеть своё имя, своих демонов, и стать городом, то есть, консолидироваться, собраться в кулак. Но только кулаком можно пробить невидимые стены, а пальцем их не проковырять.

Петербург стал городом и преодолел свою рассыпанность по островам дельты Невы. Пермь же не может стать городом и не может продырявить насыпь железной дороги, перекинуть путепроводы через овраг, зацепиться мостами за правый берег. Почему? Потому что это не просто стены, не просто границы.

Это ландшафтные преграды, порождающие те смыслы понятия «пермь», которые не дают городу Перми стать городом. Ландшафтные преграды, излучающие эти древние смыслы как радиацию, а радиация разрушает организм города. Это зоны контакта с агрессивной средой.

Агрессивная среда – это в первую очередь уральское язычество, которому чужда урбанистичность христианского города. Ведь не случайно из шести пермских храмов, которые сохранили облик храма, пять стоят именно на границах – у оврага, над Камой и возле железной дороги. Это церковь на Егошихинском кладбище, Петропавловский собор, здание художественной галереи, Слудская церковь и церковь иконы Казанской Божьей матери. Эти храмы – как крепостные башни, ограждающие христианскую суть города от языческой среды ландшафта. Даже во времена воинствующего атеизма у руководителей города сработал какой-то подсознательный механизм самозащиты, и храмы не были снесены или перестроены до неузнаваемости.

Значит, существуют катод и анод: город и ландшафт, христианство и язычество, старое имя и новое имя. В таком случае стратегия действия – преображение ландшафта из агрессивного в созидательный.

Но требуется и тактика, поскольку «стены» Перми – разные.

Первая стена – самая оригинальная и редкая в градостроительной практике: гигантский Егошихинский овраг. Могучий разрыв в теле земли. Овраг – главная «скважина», соединяющая пермские границы с бездонным источником подземных языческих энергий. Благодаря оврагу естественные границы города существуют как биологическая система, обвивающая Пермь вроде змеи, а не как мёртвая постройка вроде Китайской стены.

Языческий мир, мир предков – он всегда подземный. По своим смыслам город Пермь уходит под землю куда глубже, чем высотками – в небо. Под землёй укрылась легендарная Чудь Белоглазая. Про подземных духов писал Бажов, выпускник Пермской семинарии. В земле археологи отыскивают бляшки пермского звериного стиля и могильники Перми Великой. Наконец, пермский период – это подземное время.

Это там, на глубине в полкилометра, в каменных солях пермского моря простираются бесконечные шахты калийных комбинатов. Подземная соль породила на пермской земле и Строгановых, и современную нефтянку. Главные плательщики бюджета в крае – то, кто добывает деньги под землёй.

Самый знаменитый бренд Прикамья – Кунгурская пещера, подземелье. Главная уральская дорога, пересекающаяся в Перми с главной российской, - горнозаводская, то есть дорога «железных караванов». А эта трасса проходила по реке Чусовой, которая единственная преодолела хребет – то есть, совершила фантастический подземный переход. «Пермь подземная» столь богата смыслами и образами, что у нас есть даже собственные диггеры, хотя Пермь – не Париж и не Аджимушкай, чтобы иметь катакомбы.

«Пермь подземная» и транслирует на город разрушительные языческие смыслы. Погоня за наживой, «поклонение золотому тельцу», - это язычество. Конечно, не Егошихинский овраг виноват в том, что в центре Перми громоздится коробка «Колизея-2», будто кассовый аппарат его владельца. Но только в языческой системе ценностей можно купить всё, что угодно, а в христианской иерархии есть вещи выше денег. И пока в одном месте города зияет замусоренный и нечесаный овраг, куда ночью лучше не соваться, потому что там – языческий закон-тайга, почему бы в другом месте не стоять гигантскому кассовому аппарату?

Наличие оврага – такого мощного языческого артефакта, подпитывает языческую среду города, разрушающую город. Это наш ров страха. Что с ним делать?

В мусульманском Египте стоят языческие пирамиды фараонов. Никакая мечеть, никакой Камень Каабы не сравнится по силе впечатления с пирамидой. Но почему-то пирамиды не создают угрозы исламу в Египте, хотя де-факто демонстрируют превосходство язычества над магометанством. Почему?

Потому что их негативная энергия превращена в позитивную. Электрический ток может убить, а может вращать карусели. И пирамиды с их энергетикой превращены в карусели, в аттракцион. Это самый разумный путь обезопасить опасное, не разрушая носитель. И не только обезопасить, а сделать полезным.

Ситуация с Егошихинским оврагом точно такая же, как с пирамидами. Из проблемы овраг надо превратить в бонус. Каким образом?

Звучала идея: закатать речку Егошиху под асфальт и проложить шоссе. Видимо, нам в городе не хватает гигантской канавы со смогом. Уничтожить Егошиху ради дороги – всё равно, что разобрать пирамиду на камни и построить из них гараж на сто тысяч мест. Но столько автомобилей сюда уже не приедет никогда, потому что пирамид не будет: на что смотреть?

Из зоны страха надо делать зону отдыха – как на мемориальных кладбищах. Ужас превратить в рекреацию. Считать овраг не проклятием города, а подарком. Тогда будет, где гулять, и нечего будет бояться.

Речку Егошиху надо не истреблять, а возрождать. Если позволяет гидротехника, надо направить в овраг ещё речку Иву и никому не нужную сейчас речку Данилиху. Тогда мы получим в овраге каскад прудов с водопадиками. А по склонам – парк террасами: нечто вроде садов Семирамиды, только наоборот. Фонари и хорошо продуманная ливнёвка превратят овраг весной и в грозу в водяное шоу вроде Петергофа.

Такого парка нет ни в одном городе России. В этом парке можно размещать что угодно – ящеров, музейные медные рудники, мемориал Первогороду, это уже не важно. Наличие парка изменит характер прилегающих жилых районов, сделав их престижными и дорогими. И можно будет посчитать, потратился город или разбогател. Приручать звероящеров выгоднее, чем истреблять: вспомните историю Кинг-Конга.

Пора оставить советские заклятия вроде «Кама – река-труженица». Никогда в человеческой культуре реки не воспринимались как труженицы, хотя трудились не хуже египетских рабов. Реки всегда были символом границы, безвременья, забытья, забвения. Чтобы река стала украшением города, надо было прикладывать огромные усилия. Счастье Перми в том, что Кама – большая, а город только на одной её стороне.

Для города Кама сейчас несёт те смыслы, которые нам хотелось бы спрятать. Спокойная, величавая, равнодушная река безразлична к нашим делам. Мы можем купаться в ней, плавать по ней на пароходах, сливать сточные воды, а она как текла, так и течёт. Спокойно сметает всё, что мы сотворили, – хорошее и плохое. Уносит в никуда. Речь не об экологии реки, а об её образе для города. И возле такой неумолимости, неизбывности, безответности не рождается ничего хорошего. Ничего не хочется делать – всё равно время, как река, всё смоет. Лежи и бамбук кури, всё равно всё бесполезно.

Можно превратить в парк Егошихинский овраг и тем самым преобразовать его дикость в прекрасное городское приключение. Но превращение в парк берега Камы ничего не даст. Здесь нужна уже другая культурная технология. Кама – символ природной вечности, и её можно приручить только тогда, когда она собою будет подтверждать нашу человеческую вечность. Слова пафосные, потому что немому пафосу реки надо противопоставлять звучащий пафос человечества. Самый гармоничный звук – это музыка, а застывшая музыка – это архитектура. Кама должна быть подножием городского фасада: максимальной концентрации архитектурной выразительности. Тогда своей незыблемостью она будет утверждать прочность нашего торжества.

Для Перми Кама вытекает из Егошихинского оврага. Тем более, и так все жители знают, что у КамГЭС Кама как бы заканчивается, и начинается море. Языческий ужас оврага выкачивает из городских смыслов адреналин, и, лишённые адреналина, эти смыслы равнодушно и безвольно катятся вниз - продолжаются Камой.

Но её городской берег не располагает к оптимизму. Всё старое, неухоженное, бессистемное, промышленное. Тоска. Безнадёга. Ничего не поделать с такими гигантскими масштабами. Лучше бросить всё и уехать. Вот и мост, вот железная дорога. А по ней – как чеховские три сестры: «В Москву! В Москву!». Это – логическое завершение тех эмоций, что испытает человек, пройдя от южной дамбы по оврагу и берегу Камы до Камского моста. Железная дорога, символ бегства, - финал и вывод тех смыслов Перми, которые владеют городом сейчас.

Подхватывая город за южное подбрюшье, железная дорога становится символом провинциальной тоски. «Ничего хорошего здесь нет и не будет, прочь отсюда!». И зовут, зовут поезда. Не на восток, куда Россия всегда стремилась за богатством и волей, а на запад, где тебя обеспечат - но и встроят в сложившуюся систему отношений, разумеется, на подчинённых ролях.

С дороги и города почти не видно – какие-то огороды, пустыри и гаражи. Не видно, что здесь кто-то живёт, и живёт с комфортом. Тот, кто проезжает через Пермь по железной дороге, не поверит, что Пермь – это место жизни, а не прозябания. Хотя сама структура города подразумевает, что здесь-то у нас как раз и находится «спальня»: самая уютная и мирная «комната» «трёхкомнатной» Перми.

Если сравнить Пермь с квартирой, то получится трёхкомнатное жильё «вагончиком». Точнее – анфиладой.

Всё, что дальше к востоку за стадионом «Звезда», Комсомольской площадью и площадью Карла Маркса – это «спальня». Её «перегородка» - улицы Белинского и Чернышевского с выходом на южную дамбу. За этой перегородкой мы живём, как нам нравится, и гостям тут делать, в общем, нечего. Смысл этой части города – покой и отдых.

В любом городе действует железное правило: если эксплуатация места не соответствует его смыслу, то всё превращается в трущобы, маргинализируется. В Перми таких примеров – тьма. «Спальня» - один из них.

Промышленная улица Героев Хасана превратила «спальню» в маргинальный район без комфорта и безопасности. Это всё равно, что затащить в спальню токарный станок – ни поспать, ни поработать. Конечно, предприятия не выдворить за городскую черту одним волевым решением – но и Москва не сразу строилась. Надо хотя бы расставить приоритеты: будем мы здесь спать, или будем работать, или как в бытовке – и работать, и спать. Но тогда не обижайтесь, если кто-то пройдёт по постели сапогами.

А вот городская зона от «спальни» до улицы Ленина – это «детская». Здесь словно специально собраны три городских стадиона, ТЮЗ и Театр кукол, все кинотеатры города (а кино – давно уже подростковое развлечение), больницы, кафешки, клубы, парк Горького с каруселями, магазин «Детский мир», гостиницы. Конечно, это зона не только для детей, но её «детскость» даёт самое понятное представление о смыслах территории. Здесь – зона досуга, свободы, развлечения.

Дикий диссонанс, просто городская клоака – Центральный рынок. Будто дощатый деревенский сортир посреди танцпола. Мало того, что он сам по себе какой-то динозавр («пермский ящер») пресловутых 90-х годов, так он ещё и стоит не там, где можно. И, согласно железному правилу, мгновенно превращается в опасную трущобу, сколько бы часовен не воздвигали там набожные торговцы.

Наконец, третья «комната» «пермской квартиры» - «парадная». Это территория от улицы Ленина до Камы. Это – репрезентативная часть города, официальная, торжественная. В «спальне» мы никого не принимаем, в «детскую» пускаем друзей, в «парадной» встречаем послов. Здесь у нас здания власти, театры и музеи, многие ВУЗы, престижные рестораны и элитные бутики, памятники. Совсем не к месту здесь зоопарк – он из «детской» зоны, но про зоопарк на архиерейском кладбище и так всё ясно.

Для фиксации городской репрезентативности город сам собою выработал три точки (а опора на три точки – самая надёжная): эспланада, набережная и Разгуляй. Но о них речь дальше.

Никакой генплан не структурировал Пермь по характеру зон, по смыслам. Если уж в мучительной борьбе с советским нивелированием и нынешними подкупами Пермь всё-таки выстроила себя так, а не иначе, значит это – самый органичный способ существования города. Ведь если город свободен от диктата денег или идеологии, он выстраивает себя сам в соответствии со своей ДНК – смыслами своих территорий.

Гостей Перми неизменно удивляет эспланада – огромная степь в центре города. Толком не понятно, зачем она нужна. У людей, не понимающих Перми, сразу возникает совет: да застройте вы её, и нет проблем.

Для пермяка застроить эспланаду невозможно. Это всё равно, что приделать Венере Мелосской отломанные руки. Существовала идея использовать эспланаду как территорию для гипермаркета – но гипермаркет сделать подземным. Пермяк не может покуситься на эту священную пустоту. Значит, она зачем-то нужна. Это понимается на интуитивном уровне.

Эспланада откликается на главный смысл Перми: на «Пермь подземную», на мир пещер, пустот, а в конечном счёте – пустоты. Эта «пустота» связана со смыслом «равнодушия» Камы, ведь равнодушие – это отсутствие реакций, тоже пустота. Ну, разумеется, эспланада ведёт и к смыслу бегства по железной дороге – бежать туда, где есть хоть что-то, прочь из этой пустыни.

Однако эспланада – самое удачное градостроительное решение Перми. Вывести эту жуткую пустоту в центр города и обустроить её – значит, лишить её жути, приручить, освоить. Всё это сделано. Этот ящер нейтрализован. Осталось осуществить последнее действие: пристроить ящера к делу. Вот с этим сложно.

В системе города эспланада не имеет позиционирования. Что она такое? Площадь? Бульвар? Арена стадиона? Всего помаленьку и ничего внятного. А эта пустота претендует на очень простую и важную роль: быть чашей весов. Чтобы на этих весах взвешивать, чего нужно городу, а чего - нет.

В общем, эспланада потихоньку идёт к этому и сама. Надо только ей помочь. Превратить её из поля, «равного на все стороны», в комплекс «путешествия». Как в театре – в подвижную сцену с многофункциональными декорациями. Эспланаду надо срежиссировать. И сделать нескончаемым вернисажем: выставок арт-объектов (которые потом поедут или в музей, или на улицы города, или в кладовку к своим авторам), массовых концертов, общественных мероприятий (не митингов, а более театрализованных, вроде фестиваля).

С таким использованием эспланады, перестроенной именно для этой цели, у Перми не будет желания скопировать с Москвы пешеходный Арбат – у нас будет своё ноу-хау покруче: не городские часы, а городские весы. А пустота эспланады постоянно будет заполняться новым содержанием – и регулярно опустошаться. Чаша городских весов обязана быть то полной, то пустой.

Под набережной Камы следует понимать, собственно, всю набережную – от устья Егошихинского оврага до порта Пермь I (который, действительно, очень здорово было бы переделать в кампус). Хотя освоить такую протяжённость у города не хватит не только денег, но и культурного ресурса. Значит, следует отдать неиспользуемую территорию под парк, но с расчётом, что постепенно «фасад» Перми будет удлиняться за его счёт.

Под «набережной» следует понимать не только полосу берега вдоль Камы, а всю территорию от воды до улицы Орджоникидзе. Следовательно, в комплекс набережной должны быть включены не только здание речного вокзала и вокзала Пермь I, но и дом Мешкова (краеведческий музей), сквер Решетникова, ансамбль Соборной площади с Кафедральным собором, архиерейским домом, парком на месте нынешнего зоопарка и зданием бывшей семинарии. А так же – все остальные здания, которые по качеству архитектурного решения удовлетворяют целям репрезентации.

Набережная должна быть территорией свободного передвижения, но не вымученного гулянья среди помпезных сооружений. Здесь должны быть рестораны и кафе, причалы, какие-то павильоны, скамейки, туалеты, в конце концов. Наверное, именно здесь место для маленьких кинотеатров и выставочных залов вроде галереи «Марис». И театру «У моста» место, видимо, как раз здесь – у моста. Именно в этой должны находиться брендовые пермские музеи – краеведческий (которому всё равно будет тесно в доме Мешкова) и художественный (который надо переселять из храма).

Фасад – это не просто самые красивые здания. Это заявка, это репрезентация города, это экспозиция городских принципов и городских ценностей. Причём, именно местных. Понятно, что никуда не деться от торговли, но нелепо выдвигать гипермаркет на первую линию города, словно у нас нет ничего ценнее и значимее.

И ещё важное соображение. Мы гордимся не всем подряд, а тем, что прошло отбор времени. Доказало свою состоятельность. Или хотя бы не выходит из русла традиции – пусть и модернизирует её в весьма широком диапазоне. Поэтому фасад – территория ортодоксальная. Здесь не место зданиям – «космическим кораблям», пусть приземляются на невозделанной территории. И здесь не место выкрутасам музея современного искусства, как фривольной картинке не место на стене зала приёмов. Здесь – то, чем мы гордимся сейчас, а не то, чем надеемся гордиться в будущем, если не промахнёмся с прогнозом.

И наконец: где же у Перми сердце? На что замыкается городская система кровообращения? Покажите точку, «откуда есть пошла» Пермская земля?

Эту точку не надо выдумывать. Она давно уже существует как священный, сакральный центр города. Хотя выявлена очень слабо. Слабо – в архитектуре и городской планировке, но вовсе не в истории.

Речь, конечно же, идёт о Разгуляе. За 250 лет чего здесь только не было. Кабаки и рынок (торговые заведения). Трамвайное депо (промышленное предприятие). Управление губернией (административное учреждение). Ничего не удержалось, всё рассыпалось. Потому что Разгуляй – пермский алтарь, и кабаку или депо в алтаре не место. Нынешним жилым домам тоже не место. Поскольку они построены не там, где надо (как шашлычные на набережной), они превратились в трущобы.

За 250 лет на Разгуляе уцелело только одно здание, которое и соответствует священному смыслу территории: храм. Петропавловская церковь, старейшее здание нашего города. Что ж, современные хибары и притоны и без всяких смыслов уродуют город, их надо убирать в любом случае. Но планировать что-либо на их месте лучше, конечно, с учётом особенностей места. С учётом его «священности».

Очень удачное решение – мемориал Татищеву. Памятник плохой, а вот место угадано точно, и потому мемориал жизнеспособен, хотя и путей-то к нему нет, он выключен из инфраструктуры.

Решение перенести мэрию в Разгуляй тоже неплохое. Власть у нас тоже священная, потому что соответствует смыслу территории. В овраге – «пермь подземная», и власть у нас «подземная», точнее – «подковёрная», живущая своей тайной жизнью закулисных договорённостей и оглашающая лишь итог, мотивированный задним числом как попало, лишь бы электорат считал, что он «в курсе». Мэрия в Разгуляе «приживётся», как и храм. Но ситуация с мэрией – будто из анекдота: «Можно ли построить коммунизм во Франции? - Можно. Но жалко».

Жалко Разгуляя для мэрии, потому что «под мэрией» он утратит репрезентативный смысл для гостей города. Да и в виде трамвайного депо судьба преподнесла Перми ценнейший подарок. Здесь-то как раз и стоит разместить музей современного искусства, убив сразу многих зайцев. Во-первых, сохраним памятник истории. Во-вторых, «Депо» - исключительно стильное, точное, ёмкое, «хай-тековское» название для музея современного искусства (в Париже такой музей организован в здании железнодорожного вокзала). Депо сразу образует арт-комплекс со старинным трамвайным мостом через овраг – вернисажем под открытым небом. Такому ансамблю позавидуют европейские столицы. И в третьих, искусство – вещь мистическая, священная, и оно вполне органично уживётся со священностью Разгуляя, «пермского алтаря».

Комплекс Разгуляя смыкается с комплексом набережной, а набережную можно соединить с эспланадой. Получится «культурная дуга» Перми: непрерывная полоса парков, музеев, театров, ресторанов и торговых заведений. «Культурная дуга» практически полностью совпадёт с «культовой» - линией храмов. Уцелевшие храмы – очень важные индикаторные точки, указывающие, где же в теле города должна находиться силовая линия смысловой опоры.

Эта дуга на концах стянута осью улицы Ленина (или Покровской) – будто лук тетивой. Получается уникальная градостроительная схема. Такую схему для плана новой Москвы в 1932 году разработал выдающийся советский архитектор Н.Ладовский. Потом эта схема применялась в строительстве Копенгагена и Токио. Высший образец подобной планировки – город Бразилиа, спланированный великими архитекторами Ла Костой и Нимейером. В Перми же эта схема сложилась сама собой, надо только выявить её.

Внутри этого «лука» окажется «приёмный зал» Перми со зданиями власти. За «тетивой» - «детская» и «спальня». Такая планировка без напряжения поглощает планировку Ивана Лема XVIII века, которой так гордятся краеведы (хотя чего в ней особенного?). Эта планировка позволяет вести застройку (перестройку) и точечно, и комплексами, и целыми районами. Перми есть, куда развиваться и по линиям, обозначенным концами «лука», и вдаль от Камы вдоль Главной магистрали и Сибирского тракта.

Если соединить железнодорожный вокзал с Красавинским мостом, если полноценно включить среднюю дамбу в городскую инфраструктуру и через улицы Островского и Орджоникидзе вывести на коммунальный мост, можно решить транспортную проблему без масштабных сносов. Это транспортные решения не только не противоречат схеме «лука», но и усиливают её.

У Перми нет причин считать свои проблемы неразрешимыми.

И ещё одна замечательная особенность городской схемы типа «лук». В лук должны быть заряжены стрелы. Они в Перми есть – и уже заряжены. Надо только сделать так, чтобы они не улетели «в белый свет как в копеечку».

Эти «стрелы» - улицы, перпендикулярные Каме. Значимых улиц четыре: Островского, Сибирская, Компрос и Попова. Пермь устроена так, что именно они позволяют городу «дышать». Съезд с дамб Егошихинского оврага на магистраль Островского-Орджоникидзе (сейчас улицы не соединяются) разгрузит центр города от пробок.

Эти четыре улицы интуитивно воспринимаются пермяками именно как главные «стрелы». Чтобы они не «вылетели» в Каму, их как засовами запирали вертикалями. Островского – вертикалью колокольни Петропавловского собора (колокольня снесена). Сибирскую – вертикалями обелисков Сибирской заставы и ротонды (снесены). Компрос – вертикалью колокольни кафедрального собора. Попова – особняком женского училища, который, стоя на горе, создавал ощущение вертикали (особняк перестроен и полуразрушен).

Город и сейчас ощущает потребность в этих вертикалях, структурирующих внутреннее пространство. Но масштаб у города уже иной, и прежних вертикалей (даже если их восстановить) недостаточно. Однако, учитывая то, что Пермь нуждается в новом музее и новой галерее, разумнее строить их там, где им место, - на набережной, и так, как требует характер города: с «опорными» вертикалями. Набережная просто напрашивается заполучить эти арт-объекты, а в образе города зияют дыры именно там, где и стоит поместить новостройки.

Правоту подобного планировочного решения подтверждает новый двойной небоскрёб у коммунального моста (на месте вертикали женского училища). Он так точно и органично вписался в среду, что без всяких усилий пиара замещает собою символ новой Перми на въезде в город. Интуиция строителей просто поражает (с отвычки, видимо). Улица Попова – единственная «стрела», которая «вылетает» из пермского «лука» и уносится на правый берег Камы линией моста. И здесь «запорная вертикаль» сделана двойной, с прозором, – чтобы одновременно подчеркнуть ритм города и чтобы не мешать «стреле» лететь.

Конечно, обыватель центра, вышедший из своего подъезда в ближайшую булочную, не «прочтёт» в своём путешествии структуры города. Но ведь не это важно. Важно, что структура «лука» соберёт в систему хаотически разбегающиеся потоки городской энергии и тем самым сделает город чище, красивее и удобнее. Покорив и преобразив древние смыслы, город-лук, город-стрелец запустит их в полёт с высокого берега Камы прямо в Европу. Нам будет, что сказать и показать.