В «ОБЩАГЕ-НА-КРОВИ» АЛЕКСЕЙ ИВАНОВ СДЕЛАЛ ТО, ЧТО ХОТЕЛ

В «ОБЩАГЕ-НА-КРОВИ» АЛЕКСЕЙ ИВАНОВ СДЕЛАЛ ТО, ЧТО ХОТЕЛ

- Отчего это после выхода каждой новой книги часть читателей встает в позу обиды и разочарования? Не удивляет и не раздражает ли вас эта глупая капризность?
- По правде говоря, до вашего вопроса я боялся даже сам для себя сформулировать это наблюдение... Я утешал себя тем, что, мол, всегда и у всех писателей - так. Я бы, знаете, не назвал такую реакцию «позой обиды» или «капризом». Я бы назвал ее просто болезненной. (Кстати, некоторые журналисты сами считают, что моя реакция на их отзывы - болезненная.) Причину этого, в общем-то, я понять не могу. Ну, ладно, Иванов - дерьмовый писатель, «но зачем же стулья-то ломать»? Если бы я жил в Москве, я бы решил, что просто не заметил и в метро отдавил этим людям ноги. Но поскольку я не живу в Москве, значит, видимо, мои романы отдавили обиженным какие-то другие места.
- Для меня в вашей новой-старой книге было особенно ценным полное понимание и точная передача «духа общаги» с этим абсурдным, трагикомическим преувеличением всего, крайностями. Это настолько совпадает с собственными воспоминаниями, с запомнившимися со студенчества легендами, что дух захватывает. Почему же именно об этой почти этнографической, жизненной стороне романа самые пренебрежительные отзывы? Может, эти критики в общагах не бывали, или сами такими не были? Что вообще позволяет им снисходительно подчеркивать «все-таки первый роман», «силенок не хватало»?..
- На все мне тогда хватило силенок. Что хотел, то и сделал. Если бы имелся смысл «взрослить» этот роман, я бы сейчас его и «овзрослил», прежде, чем отдавать «Азбуке». А про критиков я только недавно узнал страшную тайну... Многие критики не рождаются, как мы, простые смертные. Они как василиски вылупляются из яиц, которые черный петух сносит в безлунную ночь в навозную кучу. Вылупляются сразу взрослые, злые и с ноутбуками. Я не нуждаюсь в каком-то снисхождении к «Общаге». Пусть люди порадуются: на примере этого романа у них появился великолепный шанс продемонстрировать, что у них не было ни душевных бурь самоопределения, ни нормальных молодежных комплексов. «Общага» многим молодым критикам поможет «завершить свой гештальт» за мой счет - ну да ладно, мне не жалко. Если эти критики мои ровесники, то, видимо, все девяностые годы они пролежали в коробках, завернутые в вату. Девяностые, конечно, не война, но я вместе со своими друзьями в те годы пробежал по краешку общего ада, хотя никто из нас не был бандюком и не стал олигархом. И кое-кто из нас остался там, в этой общаге, навсегда. Сочувствую тем, у кого все обошлось ровно и благополучно.
- Согласны ли вы с утверждением Вадима Нестерова, что из «Общаги» вырастают все последующие темы, от «впитывания микрокосма» до «отдачи души на хранение»?
- До реплики Вадима Нестерова я не задумывался над генезисом собственных тем. Наверное, Вадим прав. Но отчасти. Эти мысли всегда волновали меня, были чем-то вроде архетипа, который так или иначе форматировал любую мою идею. Видимо, никуда мне от этого не деться (хотя это вовсе не означает, что я не буду трепыхаться). В «Общаге» эти архетипы проявились комплексно, однако, мне кажется, не следует «Общагу» считать «корнем», из которого вырос весь я со всеми своими сучками, заросшими надломами, прелью и грибами-чагой.
- Насколько важно для вас в «Общаге» то, что Лев Данилкин назвал «мистерией»? Не было ли это просто следствием времени, молодости, максимализма? Ведь если убрать эти метафизические монологи и страшный финал, останется прекрасная ностальгическая повесть, которую можно любовно перечитывать и плакать светлыми слезами.
- Да, для меня важно все то, что Лев Данилкин назвал «мистерией». И вы правы тоже - эта «мистерия» была следствием молодости, максимализма и, особенно, времени. Некорректно (хотя никуда не денешься) рассматривать «Общагу» в нынешнем литературном контексте. Тринадцать лет назад «Лолита» и «Эдичка»« были еще обжигающими новинками, Пелевина считали писателем-фантастом, Ирина Денежкина ходила в начальную школу, Солженицын был актуален, а Довлатов - жив. Вот той линейкой и надо мерить «Общагу». Ну, а сейчас, конечно, вся «мистерия» и все запальчиво-экзальтированные монологи и мне самому интересны лишь «мемориально». И главное для меня теперь в «Общаге» - слепок с молодости и с эпохи.
- Как я уже сказал, одна из самых подкупающих сторон ваших книг - это почти документальная точность. «Географ», скажем, поразит ею каждого, кто работал в школе или ходил с детьми в походы. А вот вопрос не по теме, но интересный мне как сплавщику. Насколько исторически реальна эта описанная в «Золоте бунта» технология весеннего сплава тяжелых барок, со спуском прудов, с огромными потерями? Все это кажется таким эффектным фантастическим допущением. Или раньше вода была в реках другая?
- Вода-то была та же, другими были технологии. В «Золоте» я описал сплав максимально реально - насколько это было возможно по источникам. Действительно: имело место такое грандиозное мероприятие - спуск прудов, «наливание реки», гонка «железных караванов», гибель людей... Меня можно проверить по очерку Мамина-Сибиряка «Бойцы» (правда, Мамин-Сибиряк описывает лишь нижнюю половину того маршрута, который у меня описан целиком). Надеюсь, Мамина-Сибиряка никто не заподозрит в фальсификации фактов в угоду пиар-кампании Иванова? Все, что я накопал про сплав «железных караванов», я оформил в виде очерка-эссе, который только что издан в Перми небольшой книжкой. Книжка так и называется - «Железные караваны».
- Конечно, пиковый паводок всегда выглядит фантастично, особенно если происходит нежданно. Уже этой весной туристы-сплавщики заплатили за него жизнями. А говоря «вода была другая», я имел в виду то, что водность рек меняется и, скажем, многие алтайские реки сейчас куда менее полноводны, чем полвека назад. И вот так же со временем меняется представление о фантастическом. Полагаете ли вы серьёзно, что те странные события, которые есть в ваших романах, были тогда в порядке вещей? Мленье, сатаненыши, мёртвые шаманы? То есть, существуют и сейчас, конечно, такие особые люди, «аномальщики», которые регулярно встречаются с инопланетянами, снежными людьми и прочими бесами. Но они все же считаются людьми нездоровыми. А ваши персонажи - редкостного здравия. Это нормой было? Или это все-таки повод прицепить вам такой довольно обидный ярлык, как «фэнтези».
- И уральские реки, кстати, в начале ХХ века пережили катастрофическое обмеление. Кое-где у нас имелись даже судостроительные заводы, а теперь там курице по колено... А вот с мистикой разобраться сложнее. Мленье, сатанёныша и мёртвого шамана я, понятно, выдумал сам. Хоть они выдуманы и по форме фольклорных образцов, все-таки это - стилизация. Но дело не в сатаненышах. Мне кажется, у нас с нашими предками принципиально разное понятие об ирреальном. Для нас все эти демоны и весь этот демонизм ирреален потому, что все это не укладывается в картину мира, описанную известными физическими законами. Мы еще можем поднатужиться и вообразить, что не все законы нами открыты, но через теорию вероятности нам уже не перепрыгнуть. Теория вероятности утверждает, что если такое и может существовать, то со столь ничтожной степенью вероятности, что, в общем, и нечего надеяться. А перед предками подобного барьера не имелось. Для них вся эта нечисть была абсолютно реальным проявлением бесовщины. Никто не сомневался в ее достоверности. Есть она на самом деле или нет ее - вопрос веры, а не физического мира. Это проблема сознания, а не факта. И такие проблемы стоят перед нами по-прежнему, правда, уже не в сфере демонологии. Например: что лучше - демократия или «сильная рука»? Вопрос ничем не хуже, чем вопрос «есть черти или нету их?». Окружающий мир дает нам материал для убедительного ответа в любом ключе. Но мне эстетически не нравятся ответы, которые дают разные «аномальщики». То, за что они ратуют, - ужасающе примитивно, банально, поверхностно. Так быть не может именно потому, что природа не терпит профанной формы. А «зеленые человечки», йети, ауры, зомби и прочие Несси словно бы придуманы семиклассниками. Они годятся только для литературы, для какой-нибудь «Плутонии». Однако если по самому факту наличия таких образов произведение относится критиком к жанру фэнтези, то критику надо менять профессию, потому что он не отличает жанра от приема. Я ничего не имею против фэнтези, но в этом жанре есть свои каноны. Например, наличие фетишей, непременный квест, спасение мира и прочее. За исключением пары чудищ и вурдалаков, которые являются лишь помраченному сознанию моих героев, с фэнтези меня больше ничего не связывает.
- Наверное, любой, даже самый искушенный в литературе читатель, все же оценивает текст по критерию «и я бы так смог». Так вот, ваша проза сплошь и рядом такова, что подражать, сконструировать подобное - совершенно невозможно. Вы на этот счет рефлексируете? Если не секрет, что это: совокупность приемов ремесла, особое знание или вы в транс впадаете?
- Боже упаси меня всяких трансов. Никуда я не впадаю, и ничто не осеняло меня особым знанием. Просто хожу и придумываю. Не придумывается с первого раза - хожу дальше. Не придумывается ни в какую - локально меняю сюжет, «огибая» неподдающуюся ситуацию. И я не вижу смысла рефлексировать на тему «и я бы так смог». Я бы, например, не смог писать как Дарья Донцова - честное пионерское. И я говорю это вовсе не в уничижительном смысле. Подобные рассуждения и рефлексии - на мой взгляд, свидетельство недозрелости. Так домохозяйка удивляется возле «Черного квадрата» Малевича: «И это - картина? Да я за вечер двадцать таких нарисую!». О том, что «Черный квадрат» - финал, апофеоз и иллюстрация к теории супрематизма, глупая баба даже не подозревает. Я и про себя от пермских студентов слыхал такое мнение: дескать, надо взять все те научные источники, которые использовал Иванов, и напишешь не хуже. Но это даже комментировать не хочется. Валяйте.
- Поскольку наша газета - издание книжное, традиционен вопрос о роли книг, чтения в вашей жизни и творчестве. Вот я узнал, что вы считаете Пелевина и Сорокина выдающимися отечественными писателями современности. Это говорит о том, что вы мыслите реально. А что из нашей литературы вам нравится, что близко, и насколько вы вообще следите за т.н. «литературным процессом»?
- За литературным процессом я слежу плохо. Не потому, что не интересно, а потому, что в силу бытовых обстоятельств мне делать это чересчур сложно. Хотя, как мне кажется, более-менее я все-таки ориентируюсь. И чтение для меня - очень важное и даже необходимое дело. Необходимое «по душе», а не по обязанности. И я бы не назвал Пелевина и Сорокина «выдающимися» писателями. Может быть, именно как писатели, в традиционном понимании этого термина, они и не очень выдающиеся. Но они исключительно важны. Они воплотили в своем творчестве пиковые состояния отечественной словесности. Если это уместно сейчас, чрезвычайно упрощая, я пояснил бы свою мысль так... С завершением «советской литературы» как наследницы русской, наша литература подверглась «демонтажу» своей структурно-образной составляющей. Ярче всего пример такого демонтажа предъявил Владимир Сорокин. Тот набор «стройматериалов», что остался, вдобавок ко всему был еще и «виртуализирован». И в этой ситуации лучшим оказался Виктор Пелевин. Нынешние разговоры о «новой имперской литературе» - профанное свидетельство начала следующего этапа, когда «демонтированная» и «виртуализированная» литература вновь начинает «собираться» и обрастать плотью. Нескромно говорить о себе-любимом, но у меня нет под рукой другого примера. «Золото бунта» - роман, который не может быть успешным, потому что кому интересны особенности транспортировки чугуна на Урале в XVIII веке? Однако вышло иначе, и «Золото» имело огласку. Почему? На мой взгляд, потому, что оно легло в русло развивающегося «литпроцесса». Герой-антигерой и христианство-антихристианство - это от демонтажа «эпохи Сорокина». Несуществующий язык и «спецэффекты» (от мленья до сплава «железных караванов») - из виртуальной «эпохи Пелевина». Но на всем этом в «Золоте» наращена кровоточащая плоть живых чувств и экшна. А это уже качество нового этапа развития литературы. (Я опять же прошу прощения за выпячивание собственного опуса.) Может, я и не прав, но сейчас я вижу «литпроцесс» именно таким образом. Жизнь покажет, что происходит на самом деле.

Валерий Иванченко
Еженедельник «Книжная витрина» (г.Новосибирск), 1 июня 2006 г.