СОВРЕМЕННАЯ РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА: ЗАСТОЙ ИЛИ ПРОЦВЕТАНИЕ?

СОВРЕМЕННАЯ РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА: ЗАСТОЙ ИЛИ ПРОЦВЕТАНИЕ?

- С чего начинается читатель, и с чего начинается писатель?
- Читатель, конечно, начинается с доверия. Пусть это наивно, простодушно и по-детски, но без доверия – никуда. А вот с чего начинается писатель… Тоже, наверное, с глупой восторженности: «Вот сейчас я расскажу вам такую историю – все оф-фигеете!». А уже следующий этап – сомнение. «А нужно ли мне читать эту хрень?» «А не чушь ли я несу?». И дальше – пошло-поехало.
- Твои главные произведения построены на историческом прошлом России. Что ты ищешь в том прошлом, что прошлое ищет в нас?
- Мне кажется, что мы смотримся в свое прошлое как в зеркало, но в то же время и прошлое, как в зеркало, смотрится в нас. Мы меряем себя по нему, а оно оправдывает себя нами. А литература всегда на пересечении этих взглядов. Она не адекватное отражение былого и не наставление современности. Она – фокус, инструмент перевода взгляда. Поэтому самоценна и без исторической скрупулезности, и без лобовых аналогий.
- Полагается, что настоящая русская проза сейчас создается не столичными авторами, а теми, кто живет в удалении от нее. Как ты относишься к этому сам? И вообще, не есть ли в удалении для русского характера и некоторое религиозное решение, подразумевающее уединение – как созерцание. Когда в России «большое» видится на расстоянии, когда – нет?
- По-моему, большое видится на расстоянии всегда, и не только в России. Хотя ведь мы – не фотоаппараты, и представление о размерах можем получить прямо здесь и сейчас по характерной детали. Проблема не в дистанции от объекта изображения, а в понимании, какая деталь дает представление о размерах, а какая – нет. Поэтому не имеет значения место, где живет писатель – в Москве или у черта на рогах. Информационное поле одно – потому что общее, разнится только его интенсивность. В удалении от центра нужны более чуткие инструменты определения. А чуткие инструменты в перенапряженном поле могут просто перегореть, как прибор на 220, подключенный к 380. Если же брать конкретно мою бесценную персону, то я живу на таком расстоянии от источника звука, на каком слышу, но не глохну. (Во всяком случае, мне так кажется.) Чтобы перебраться поближе, мне надо привыкать к иным децибелам, а зачем мне это нужно, если я и так в курсе? И схизма здесь не при чем. В монастырь уходят, чтобы отрешиться от дольнего мира, а не для того, чтобы лучше его слышать.
- Ты очень заботливо работаешь со словом. Русская письменная школа имеет мощные корни в этом. Кого бы ты назвал из нее, кто оказал на тебя влияние?
- Перечень имен, наверное, будет предсказуем… Хотя смотря что иметь в виду. Лексика, словообразование – Лесков, Шергин, Бажов. Но речь – это не только лексика. Меня потрясает красота, пластичность, точность, артистизм и тепло речи Юрия Коваля. Благородство, брезгливость и печаль речи Набокова. Космизм речи Арсения Тарковского… Я не претендую на лавры этих титанов, но в их тени стыдно быть косноязычным. Хотя, с другой стороны, я не раз слышал советы овладеть русским языком хотя бы на уровне девятого класса.
- Было время, когда путь русской прозы привел мир к прозрению и пониманию России. Находясь даже в самых отдаленных частях света, я неизменно встречался с памятью об этом: на уличных книжных лотках всегда можно было увидеть переводы произведений Достоевского, Толстого и, пусть никого не удивит, Бакунина. Может ли современная русская литература повторить тот путь, или такие вещи свыше даются один раз, остальное – дело случая. Что мы делаем для этого, что – нет?
- Я не думаю, что русские романы покорили весь мир, как фаланги Македонского. Толстой и Достоевский – да, но Пушкин – уже нет. Чего нам надо? Закидать весь мир русскими Гарри Поттерами и «Кодами Андрея Рублева»? Для этого нужны денежные вливания в литературу, сопоставимые с национальным бюджетом. Или нам нужно новых Толстого и Достоевского? (Сам этот вопрос провоцирует меня на наглую шутку: «Не могу же я разорваться пополам!»)
Мне кажется, что ситуация «русского литературного прорыва» сложилась из двух факторов. Во-первых, русская литература занялась русским человеком, освоив европейский опыт честно и сполна. И русского человека она рассматривала как вариант человека вообще, а не как венец творения или ошибку природы. Но это делалось в первую очередь для себя, а не для мира. Во-вторых, мир в силу многих причин (в том числе и политических) оказался вменяем к русскому взгляду на себя. Попросту говоря, мир понял, что с русским человеком надо считаться. Ну, и плюс экзотика – куда же без нее? Русская литература давала увлекательный и очень обстоятельный анализ русского человека, и мир с готовностью растопырил уши, по-прежнему держа за пазухой расчет чего-нибудь поиметь с этого великана.
- Сейчас начало входить в оборот такое выражение как «имперская литература». Тебя тоже причисляют к ней. Образы чего ты несешь туда, образы чего она подсказывает тебе?
- Эх, я бы лучше сам спросил у знающих людей, что такое «имперская литература» и как меня угораздило в нее попасть. Насколько я понимаю, по Дарвину кто не наступает – тот отступает. Явление существует только в своей экспансии, если ее нет, то жизнь затухает. В этом смысле русская литература XIX века была имперской. Как настоящая империя, она захватила и преобразовала пол-мира. Но если говорить не о пассионарности, а об омертвлении внутренней нравственной динамики, то ничего хорошего в «имперской литературе» нет. Если литература превратится в гербы, плюмажи и триумфальные арки, то ей капут. Впрочем, тут и без моих толкований все ясно.
- Трудные времена открывают новые пути к слову. С чем связан твой путь к слову? Над чем работаешь сейчас?
- Язык – всегда отражение мира. Мир усложняется – и язык должен становиться разнообразнее, точнее, чтобы отражать мир адекватно. На пути к адекватности есть ложные отвороты. Например, слепое заимствование или экспрессия, заменяющая выразительность. Язык виртуализируется, и слово может обозначать все, что угодно. Кому-то это нужно для того, чтобы скрыть истинную цель, а кому-то просто не хватает времени или способностей сформулировать определенно, вот и нахлобучивают на голову шапку самого большого размера. Но мне не хочется говорить об этом с позиции некоего речевого виртуоза, которому доступно все. Я тоже порой промахиваюсь, и ничего особенного в этом нет. Плохо то, что зачастую те, кто промахиваются, лупят словом в белый свет, как в копеечку, не оглядываясь на результат. Я стараюсь оглядываться. Наверное, это в крови. Выражаясь выспренно, я и шел в этот мир за словом. Даже журфак я бросил потому, что не нашел в журналистике речи, а на факультет искусствоведения поступил от того, что был просто околдован умением искусствоведов описать словом то, что видит глаз.
Но вот про «творческие планы» я говорить опасаюсь. Не потому, что я суеверен, а потому, что не хочу никого никак ориентировать заранее. Пусть новая вещь воспринимается «с чистого листа» - без авторского тыканья пальцем в нервные узлы и без вынесения подтекста в подзаголовок.

Эдуард Вирапян
Ежемесячник «Араглайн» (г.Москва), 15 марта 2006 г.