ПИСАТЕЛЬ НАШЕГО ВРЕМЕНИ

ПИСАТЕЛЬ НАШЕГО ВРЕМЕНИ
(авторская версия)

Критики по-разному оценивают труды Алексея Иванова. То возводят его произведения в ранг лучших литературных творений последних лет, то обвиняют в том, что он пишет в «тухлейшем жанре». Его читают в Москве больше, чем в Перми, но живет он в Закамске и уезжать не собирается.
Несмотря на растущую известность и признание московских критиков, в Алексее Иванове нет высокомерного налета столичности. Он называет Пермь «дырой», но как-то спокойно и терпеливо. Он производит впечатление человека, определившегося со своей судьбой. Он знает свое дело, умеет и любит его делать. Он помнит обиды. Говорит ровно, спокойно, взвешивая каждое слово. Язык у него плотный и точный. У него настороженная улыбка. Таково первое впечатление. Сейчас я сомневаюсь, стоит ли верить этому портрету.
Иванов – обманщик - выдумщик
- На презентации «Золота Бунта» вы первый раз были в Москве?
- Да нет, я в Москве сто раз бывал до этого.
- Если судить по вашему циклу очерков «Незнайка на Луне», можно подумать, что первый...
- Этот материал и замышлялся с такой установкой. Но для меня эта позиция была просто игрой. Меня специально и пригласили, чтобы я написал очерки от лица провинциала, который в первый раз побывал в столице и обомлел. Я написал так, как мы условились с редактором журнала «Афиша». За чистую монету это принимать не надо. Ну, обманул – и что такого? Я вообще часто обманываю.
- В текстах или в жизни?
- И в текстах, и в жизни. В жизни – так, для красоты, для интереса. По-мелкому. С текстами сложнее. Особенно с историческими. Там игривость уже неуместна. А историческая правда въедливым читателем понимается как историческая точность. Но абсолютной точности в историческом тексте, особенно если он о туманной эпохе, быть попросту не может.
Во время работы над романом «Чердынь – княгиня гор» я пользовался множеством источников - научными статьями профессиональных пермских историков и этнографов. Одни утверждали одно, другие - другое. Зачастую они друг другу противоречили, и я выбирал те источники, которые укладывались в мою концепцию романа. Как тут сказать, где - правда, где - вымысел, а где - тенденциозный подбор фактов? Я не знаю. Но для меня это не проблема, не вопрос. Я ведь не учебник истории писал, не пособие. Всегда приходится учитывать, что художественное произведение, пусть оно и авторское, является и феноменом общественной мысли. То, что кажется правдой под одним углом зрения, под другим углом может казаться вымыслом или даже клеветой. Но в любом случае однозначность – признак заблуждения. Поэтому хороший роман всегда надо читать, так сказать, еще и сверх текста.
- Откуда взялись байки, которые рассказывают бурлаки в «Золоте бунта»?
- По большей части сам сочинил.
- Что еще придумали?
- Вы спрашивайте про конкретное событие, было оно или не было его. Тогда можно сказать, что я сочинил, а чего не сочинял. Была ли осада Чердыни 1481 года? Да, была. Сколько дней она длилась? Я не знаю. Я придумал, что два месяца. Погиб ли князь Михаил при этой осаде? Да, погиб. Меня спросят: как? Я скажу: не знаю. В источниках не указано. При таком соотношении реальности и вымысла правдой или неправдой является финал моего романа?
- Вы пишите свою правду?
- В каждом конкретном случае я следую стратегии сюжета. Поскольку мои герои – люди действующие, и действующие активно, пусть даже критики называют их «потерявшимися в жизни» или «слабовольными» - результирующая любого произведения есть следствие столкновения правды героя с моей правдой как автора.
Дуэль с критиком
С критиками у Алексея Иванова отношения не сложились. Сначала его не хотели замечать вовсе. Потом заметили так, что мало не показалось. Один из ведущих литературных критиков Лев Данилкин в журнале «Афиша» писал: ««Сердце Пармы» — литературный курьез, не влезающий ни в какие ворота: исторический роман с элементами фэнтези про Пермское княжество в XV веке. Читать вы его, скорее всего, не будете. Диалоги в высшей степени сомнительны, нагромождения глаголов в прошедшем времени утомительны, драматургия подгуляла».
Алексей ИВАНОВ:
- Я – человек со стороны (не признанный писатель – А.Л.), который посмел сказать что-то, чего они (критики – А.Л.) не знали, а они же у нас знают все на свете. И сказано это было в таком формате, с каким они до этого тоже не сталкивались. Но поскольку критикам по назначению их деятельности приходится находить аналогию, чтобы представить книгу читателям, они вынуждены за уши подтягивать меня к чему-то, что уже известно: к фэнтези, к боевику, к детективу, к региональному роману, к национальному эпосу. Есть такие мастера аналогий, которые даже поставили «Золото бунта» на полку «псевдославянского порно».
Неверная реакция, точнее, реакция, неадекватная тексту, меня раздражает. В определенной степени роман «Золото бунта» стал эдаким ответным рефлексом на оценку Льва Данилкина, которого я исключительно уважаю. После выхода «Сердца Пармы» Данилкин написал, что я плохой драматург, потому что роман рыхлый, сюжет неэнергичный и т.д. Но ведь я делал сюжет по реальным историческим событиям. Если сюжет показался рыхлым, то, значит, в этой реальной истории Данилкин не увидел драйва. И я решил сделать нечто динамичное, чтобы реабилитировать себя как драматурга. Попросту говоря, ответил пинком на пинок. Динамичнее некуда.
Наверное, я поступил наивно – ну да ладно. Через два месяца после отзыва на «Парму» в отзыве на «Географа» Лев Данилкин написал теперь растиражированную фразу: «Иванов не просто блистательный непровинциал, отличный комедиограф, недурной стилист и вообще — золотовалютные резервы русской литературы». Но этих двух месяцев обиды хватило, чтобы я раскрутил маховик «Золота бунта»
Мышино-пегие власти
В политике однофамилец нынешнего вице-премьера и министра обороны РФ не участвует. Он вообще никакой особой политики в России не замечает. И тем более не собирается вступать ни в какую партию.
Алексей ИВАНОВ:
- Я вообще не верю, что в России хоть когда-то нации удавалось делегировать элите свои интересы. Этому я вижу две причины. Первая – невежественность нации, которая исключительно падка на ближайшее благо при святой уверенности, что господь помилует и расплаты не будет. Следствием этого является полное разочарование элиты в самоадекватности и вменяемости народа. Для элиты народ – аутист, которого надо водить за руку, иначе он или дом подожжет, или лоб разобьет. Причем это похоже на правду. Но вторая причина заключается в том, что элита сама аутична не меньше, чем народ, поскольку плоть от плоти. Вот и получается, что подслеповатый и жадный карлик водит за руку слепого и простодушного великана. Великан постоянно чего-то канючит у карлика, а карлик потом шарит у великана по карманам и забирает все обратно. Работать этой сладкой парочке некогда.
В России абсолютно прокрустовый архетип власти. Любой, кто добирается до него, автоматически форматируется по его образцу без различия исходных данных. Об этом вы можете судить по одинаково зверскому выражению физиономии старушки-вахтерши в общаге, охранника в банке и представителя депутата в общественной приемной. Какая разница, брюнета, блондина или рыжего выдвигать во власть, если во власти все они станут мышино-пегие?
О русской мечте с побитой рожей
О личной жизни Иванова спрашивать язык не поворачивается. Чувствуется, что пока с ним пуд соли не съешь, Чусовую вдоль и поперек не переплывешь, ничего он тебе не расскажет. Даже пробовать бесполезно
- Вы довольны жизнью?
- Доволен. Я имею все, чего хотел. Мне нравится, как Борис Акунин говорит, что он своей жизнью воплотил коренную русскую мечту. Есть американская мечта: приехать в Нью-Йорк с одним долларом и каторжным трудом заработать миллион. Есть русская мечта: добиться в жизни всего, при этом ничего не делая и развлекаясь, но не потерять совести. Акунин про себя говорит, что в своей жизни он эту русскую мечту осуществил. Я думаю, что и я тоже ее осуществил, только у меня более трудные исходники были. Все-таки Акунин, начиная свою писательскую карьеру, уже вращался в литературном мире Москвы, и ему было проще, потому что понятнее, что где к чему. А я - совершенно чужой, абсолютно неизвестный человек из провинции, к тому же пишущий на специфические или провинциальные темы, да еще и с редкой фамилией Иванов.
- Можете назвать себя человеком терпимым?
- Могу.
- Как тогда объясните ваши ответные реакции на статьи критиков?
- Это внутрицеховые разборки и просто щекотание нервов. В меня плюнули, я отплевался – эдакое развлечение, вроде как на каруселях покататься. Арлекин и Пьеро обязаны драться на бамбуковых палках, а после представления они могут спокойно совместно распивать пиво. Я имею в виду, что я терпим в житейском плане. Если убеждения человека противоположны моим, но не одиозны, мне ничто не мешает сосуществовать с ним мирно и дружелюбно. Помните у Ремарка в «Триумфальной арке» есть сцена, когда циник доктор Равик делает операцию, а ему ассистирует медсестра Эжени, истовая католичка. И эта медсестра всячески гнобит Равика. Говорит, что он ведет распутный и беспутный образ жизни, что он бездомный, беспаспортный, безработный и так далее. И доктор Равик отвечает ей: «Почему с людьми верующими, вроде вас, жить бок о бок так тяжело, а с циниками вроде меня – легко?» Проповедники любви к ближнему оказываются агрессивнее врагов. Парадокс. Видимо, люди считают, что их принципы – это их миссия, и тотчас же делаются невыносимыми. Одно из двух: или не имей принципов, или умерь гордыню. Мои принципы помогли мне добиться того, что я имею, и я не могу от них отказаться. Но процесс конвертации принципов в житейские блага был не всегда комфортен, я помню об этом, и у моей гордыни весьма побитая рожа. Поэтому я терпим.
Писатель-провокатор
- Зачем в «Золоте бунта» так много сцен, выходящих за рамки эротики?
- Вообще-то, конечно, у каждого свои рамки эротики. На мой взгляд, за рамки эротики в «Золоте бунта» ничего не выходит. К тому же там всего два эпизода на толстенную книжищу. Разве это много?
- Если сравнить с Чердынью...
- «Чердынь» не такой материал, где подобные вещи нужны. Герой «Чердыни» князь Михаил гамлетовский «распад связи времен» переживал извне, а герой «Золота» Осташа сам и является этим распадом. Мне требовался сильный сюжетный жест, чтобы читатель это почувствовал – чтобы раскачался. Чтобы ржавчина с нервов, как с проводов осыпалась. Чтоб укол был не просто касанием острия, а именно до крови. Чтобы достало до живого. И я полагаю, что достало, если люди отреагировали так нервно. У меня большие амбиции: я хочу, чтобы читатель сопереживал моему герою, чтобы резонировал с текстом. И для создания такого резонанса хороши все средства, хоть это и безнравственно. Точнее – вне морали, как атропин, от которого расширяются зрачки. Ситуация напоминает принцип рекламы: не важно, какая реклама - хорошая или плохая, главное - чтобы ее замечали.
- Вы пишете только чтобы задеть читателя за живое?
- Для возбуждения чувственности пишутся романы о тайных страстях и пороках при дворе Людовика XIV. Сложно играть на нервах романом о транспортировке продукции металлургических заводов Урала в XVIII веке. Экшн и драйв мне нужны просто для того, чтобы роман было интересно читать. Есть, конечно, риск, что за картинкой читатель не разглядит смысла, что напором сюжета читателю снесет башню - и привет. Не случайны многочисленные упреки в голливудстве. Но кто бы тогда взял читать увесистую и дорогую книгу, если бы на обложке было написано: «Автор романа исследует взаимоотношения и общественное значение староверческих течений на промышленных объектах Урала и вводит в оборот версию о возможности гипотетического восьмого церковного таинства на основе обрядовых практик коренного инородческого населения». Я бы и сам такую книгу выронил из рук прямо в магазине. Но моя литературная судьба пришла к нынешнему итогу с такой натугой, что я уже не могу тихо посасывать кончик ручки и многословно философствовать. Мне надо, чтобы в книге была и танковая атака, желательно помассированнее, и чтобы привидения сидели во всех подвалах, желательно завывающие и в цепях.
Герои и злодеи
О своих новых произведениях Алексей Иванов предпочитает не говорить. Не боится сглазить, просто опасается, что с темы собьют. Наверное, поэтому подробных разговоров об «Общаге на крови» - самом первом его романе, который скоро выйдет - читатели не дождутся.
- О чем книга?
- Вообще-то роман «Общага-на-Крови» не новое произведение, а самое старое. Это мой первый роман, написанный еще в 1992 году. Я долго думал, стоит его публиковать или нет. Мне-то он нравится, но этого маловато для читательского успеха. Я устал сомневаться и решил положиться на мнение издателя. Не будет же «Азбука-Классика» издавать всякую дрянь, даже если она вышла из-под моего пера. «Азбука», видимо, не сочла «Общагу» дрянью.
Время действия «Общаги» - начало 90-х. Почему-то считается, что это годы одного лишь бандитского беспредела. Об этом времени рассказывают культовые «Бригада», «Мама, не горюй!», «Жмурки»… Но насколько я помню, помимо бандюганов в стране жили и другие люди. Вот и моя «Общага» - эдакий нормальный советский роман про студентов, которые к криминалу никакого отношения не имеют.
- Это будет «Географ» в общаге?
- Мне не интересно повторяться, поэтому «Географ» не похож на «Общагу».
- Вопрос пафосный: должен ли быть в современной русской литературе сильный герой?
- Конечно. А куда без него? Разумеется, не всякое произведение непременно должно строиться вокруг титанической личности. Но сильный национальный литературный герой всегда есть свидетельство некой энергетической собранности нации. Точнее, не нации, а ее активной и вменяемой части, ее пассионарного ядра. В целом, по такому герою можно судить о самочувствии общества. А конкретное авторство создателя здесь не при чем. Такой герой выбирается обществом из плеяды предложенных типов, не взирая на лица авторов, а порой и не сообразуясь с художественным качеством произведения. Я не говорю, что вся литература должна быть нацелена на поиск такого образа. Но при полном насыщении диапазона художественной культуры такой герой должен присутствовать. Это знаковый персонаж, но, в отличие от геральдики, он является на свет естественным путем живого бытования культурных феноменов, а не путем осмысленного отбора из числа уже имеющихся стандартизированных форм. Искусственно такого героя не создать. Еще одна тонкость заключается в том, что сейчас такого героя дает кино. Употребляя термин «литературный герой», я уже мыслю его в видеоряде фильма.
- Персонаж из «Золота бунта» Конон Шелегин говорит, что добра нет, а есть зло во имя добра и просто зло. Вы поддерживаете эту точку зрения?
- Есть другая известная фраза, которая процитирована братьями Стругацкими (автора я не помню): «Делайте добро из зла, потому что больше его делать не из чего». Та же самая мысль была у Достоевского и у Шекспира. Вспомните эпиграф Гете к «Мастеру и Маргарите»… Это обычный вывод из жизненного опыта более-менее думающего человека.
Без шелухи
Главная задача для Алексея Иванова -  не подвести. Людей, организации, и самого себя. Закончить следующее произведение. Выступить в роли консультанта на съёмках фильма по мотивам «Сердца Пармы», который появится через три года. Снимать будет та же компания, что снимала «Волкодава» Марии Семёновой. Режиссёр – Алексей Сидоров, тот самый, который снял «Бригаду».
Алексей ИВАНОВ:
- Я не люблю бессмысленных вещей. Крутых телефонов с закаченными модными мелодиями и картинками, бессмысленного пьянства, бессмысленных споров, бессмысленного приставания к женщине, если ничего не светит. Зачем? Мне хочется простые вещи делать просто. Я лучше пешком пройду две остановки, чем буду локтями толкаться в битком набитом автобусе.
Вот такой Алексей Иванов. Со стороны. Ему недавно исполнилось 36 лет.

Алексей Лучников
Еженедельник «Новый компаньон» (г.Пермь), 17 января 2006 г.