НЕУЖЕЛИ НАШ УДЕЛ – «ДИКОЕ СЧАСТЬЕ»?

НЕУЖЕЛИ НАШ УДЕЛ – «ДИКОЕ СЧАСТЬЕ»?
(полный  вариант)

Наш собеседник – прозаик, которого называют «самым ярким писателем, появившимся в российской литературе XXI века».
Алексею Иванову 36 лет. Живет в Перми. После окончания Уральского университета преподавал в школе и вузе, работал журналистом и гидом-проводником в турфирме. Известность пришла к нему два года назад, когда несколько издательств почти одновременно выпустили его роман «Сердце Пармы» об освоении Русью Пермского края в XV веке. Затем последовали книги «Золото бунта» о событиях, связанных Пугачевским восстанием, и роман  о сегодняшнем дне «Географ глобус пропил», которые также стали бестселлерами. Эти произведения привлекли внимание и кинематографистов: фильм по «Сердцу Пармы» собирается снимать режиссер Алексей Сидоров, известный по картинам «Бригада» и «Бой с тенью», приобретены также права на экранизацию «Географа…» и «Золота…». Лауреат нескольких литературных премий. Недавно в издательстве «Азбука» вышел новый роман Иванова «Общага-на-Крови».
- В ваших произведениях большую роль играет место действия – Пермский край, его природа, история, мощно влияющие на характеры и мировосприятие героев. Как и почему  эта тема для вас стала главной?
- Говорят, писать надо либо о том, что ты знаешь хорошо, либо о том, о чем не знает никто. Я выбрал первый вариант… Но дело еще и в том, что на Урале достаточно ярко выражен самобытный местный культурный код. Я и сам сформировался под его влиянием, поэтому он мне органичен. Дело не в колорите и не в экзотике, а в разнице исторических судеб и жизненных укладов регионов.
Например, на Урале в XVIII–XIX веках существовала так называемая «горнозаводская цивилизация». Такое утверждение – не вымысел краеведов, желающих любым способом выделить свой регион из общероссийского контекста. Урал действительно был своеобразным офшором XVIII века. Здесь была особая форма землевладения – «посессионная», при которой даже крепостной крестьянин мог оттяпать у своих господ огромную территорию. Здесь не действовали гражданские власти, потому что Урал был полностью военизирован. Горное дело, то есть, производство пушек, считалось частью военного дела, и регион жил по Горному Уставу, а управляли им генералы. Здесь коррумпированное государство срослось с бизнесом, и все законы были направлены на его укрепление. Например, беглый крестьян, изловленный в центральной России, подлежал возвращению хозяину, а на Урале оставался при заводе. Здесь прошли первые русские приватизации – приватизация Бирона в 1738 году и приватизация Екатерины в 1759 году, когда у государства на Урале осталось всего два завода, а остальные «уплыли» в частные руки. На Урале не было сельского хозяйства. Иным, не аграрным, был ритм жизни… Впрочем, перечислять можно еще долго.
- И как это сказалось на менталитете людей?
- В менталитете местного населения на общерусской основе сочетались и обрывки верований инородцев, и позитивизм европейской индустриальной цивилизации, и трудовая этика раскольников, напоминающая протестантскую, и вечный азиатский бунт, мечту о котором несли башкиры, не прекращавшие войну за национальную независимость вплоть до 1755 года. Уральцы оказались более инициативны и социально подвижны, чем российские крестьяне. Например, первая российская фирма возникла в 1864 году на Урале, на реке Чусовой, при заводе графов Строгановых. Уральский менталитет Мамин-Сибиряк очень точно назвал «диким счастьем». Это когда человек ради сказочной удачи способен на титанические усилия. Но, заполучив удачу в руки, такой человек не пускает ее в дело, а творит немыслимые чудачества, от которых даже сейчас становится не по себе. Например, когда во второй половине XIX века екатеринбуржские золотопромышленники Зотов и Рязанцев поженили своих детей, они устроили такую свадьбу, которая изо дня в день продолжалась целый год.
- А  сейчас жителю Урала, в генах которого заложена склонность к частному предпринимательству, легче приспособиться к рыночным реалиям?
- В тех местностях Урала, где наследие «горнозаводской цивилизации» мощнее – пожалуй, да. Например, Пермь всегда была бюрократическим городом – она и сейчас длинная, низкая, инертная, с волокитой, с каким-то потаенным, скрытым движением жизни. А Екатеринбург – исторический «близнец» Перми – совсем иной. Вот здесь-то и пылает «дикое счастье». Когда пресс идеологии исчез, менталитет «дикого счастья» здесь распрямился, как освобожденная пружина. Город начал развиваться чуть ли не взрывообразно. Новостройки полезли на старые дома, на тротуары, друг на друга. И сама жизнь здесь словно понеслась вскачь. Это ведь на екатеринбуржском кладбище находится аллея «новых русских», где похоронены убитые в разборках «братки». Здесь высится шеренга памятников убиенным, где гранитные «воины» первичного накопления капитала стоят с сотовыми телефонами в каменных руках. Только менталитетом «дикого счастья» можно объяснить, зачем, например, местные бандюганы стреляли по зданию областного правительства из гранатомета. И дело не только в «братках». «Дикое счастье» России навязал екатеринбуржец Борис Ельцин. Екатеринбуржские политики, бизнесмены, художники и даже священники и ныне ведут себя столь же точно в русле горнозаводского «дикого счастья».
- «Географ глобус пропил» – фактически «школьный роман», хотя  автор решительно взрывает многие стереотипы жанра. Чем, на ваш взгляд, сегодняшняя молодежь отличается от старших братьев и отцов? Какие опасности подстерегают ее?
- Главная беда провинциальных школьников (столичных я не знаю) не в недостатке воспитания, не в пристрастии к дурацкой музыке или к пиву, а в потрясающей нехватке того, что я назвал бы гуманитарностью образования. Я имею в виду исключительно узкий круг мировоззрения современного школьника. Подростки видят очень-очень маленькую часть мира, и далеко не все из них в этой части могут существовать разумно. Скажем, мальчишка – талантливый музыкант (или художник, или врач – не важно). Но в его районе есть только училище, которое выпускает автослесарей. И он вместе со всеми своими друзьями пойдет учиться на автослесаря. И в этом случае рано или поздно его жизнь кончится крахом – личным, духовным, семейным, социальным. А все потому, что в юности некому было направить его туда, к чему у него была душевная склонность.
- Как «некому»? А  школа?
- Школе сейчас совершенно не до этого – она занята выживанием, борьбой с нововведениями, которые в основном и направлены на ее разрушение.
- Но герой вашего романа  Виктор Служкин, хоть педагог, мягко говоря, не идеальный, однако стремится выработать у ребят именно умение ориентироваться в окружающем их реальном мире…
- В сегодняшней школе больше всего меня беспокоит просто-таки выжигание человечности, замена души технологиями.  Может быть, самое главное в отношениях учителя и ученика – человеческое участие, стремление разобраться в характере ребенка и сказать, что ему делать в жизни дальше. Если этого  никто не скажет, подросток вряд ли догадается сам и пойдет по пути наименьшего сопротивления – будет зарабатывать деньги наиболее доступным способом.
- В Интернете на вашем сайте «висит» письмо Сергея Лукьяненко, где он вспоминает о том, как вы познакомились в 1989-м году на семинаре фантастов и после этого не виделись. Лукьяненко пишет, что вы были самым интересным и перспективным из участников семинара. Удалось ли вам, наконец, встретиться?
- Когда к Сергею пришел большой успех, он написал это письмо, чтобы помочь мне с выпуском моих произведений, которые когда-то ему нравились. Однако к тому времени и мои дела стали налаживаться. Сергей поспособствовал изданию моих ранних фантастических повестей, и за это я ему благодарен. Впрочем, более всего я благодарен ему за то, что он не забыл меня за прошедшие годы, и еще за человеческую порядочность, потому что он не боялся своей симпатии к моим текстам даже тогда, когда в среде любителей фантастики это считалось дурным вкусом.
- Ваше творчество разнообразно и разнопланово. Кем вы себя чувствуете по преимуществу: историческим автором, фантастом, бытописателем современности?
- С фантастикой я «завязал» - и давно. Это у меня было возрастное. А что касается истории и современности… Все-таки я чувствую себя скорее автором, пишущим о сегодняшнем дне. Исторические сюжеты нужны мне, скажем так, для решения философских и социальных вопросов, которые актуальны и в прошлом, и сейчас. Ведь прошлое –  как слой чернозема для свежей травы. Обращение к нему дает ощущение неслучайности твоей нынешней сиюминутной жизни и обусловленности ее историей твоего народа и твоей земли.
- Еще год назад вы сетовали, что в Перми отношение к вашему творчеству более прохладное, чем в столице, что, конечно, странно: благодаря вашим книгам интерес российского читателя к вашему краю значительно вырос. Изменилось ли что-то с тех пор?
- Нисколечко.
- Ну, как же, если «Алексей Иванов» сегодня -- не только человек и писатель, но и бренд: за книгами последуют фильмы, компьютерные игры и т.д. А в Перми проводятся даже экскурсии по местам, описанным в ваших книгах…
- Что касается экскурсий - это мне, конечно, льстит. Но это чья-то частная инициатива. Какой-либо общественной востребованности я не чувствую. Скажем, не так давно у нас было торжественное открытие Года «Пермь – культурная столица Поволжья». Меня не пригласили даже из вежливости. А недавно на одной из встреч со студентами университета я узнал, что наша продвинутая молодежь воспринимает меня кем-то вроде местного олигарха от гуманитарности, который гонит на российский рынок пермскую самоидентичность, причем торгует ею в евроупаковке. Такой вот продавец Родины…
- Может быть, дело в вашем характере – существует мнение, что вы непросты в общении. Хотя вот сейчас мы спокойно сидим и дружелюбно беседуем…
- Не знаю, откуда взялось мнение, что я ужасно тяжелый, страшно обидчивый. Стоит журналисту мне слово сказать, так я сразу за нож хватаюсь. Я никогда не плакал, не впадал в истерику, не хлопал дверями, не оскорблял никого, не матерился – ничего подобного. Вроде нормальный, вменяемый, надеюсь, воспитанный человек без всяких отклонений в психике. (Смеется.)
- Поэтому, Бог даст, все недоразумения рассеются. А я в заключение поздравляю вас с выходом новой книги.  Для каждого автора это серьезное событие.
- Спасибо. Хотя это не столько радость, сколько испытание. Книга – самая свежая, а роман – самый старый, написанный в 1992 году. Тогда и надо было его критиковать… Но, к сожалению, на орехи я получу именно сейчас.

Александр Неверов
Газета «Труд» (г.Москва), 30 мая 2006 г.