МУХИ И ДИПЛОДОКИ

МУХИ И ДИПЛОДОКИ
(полная авторская версия)

- Возможен в современном реалистическом произведении пассионарный персонаж? Вообще, пассионарии остались в России? Я говорю не об успешных людях (менеджерах), а о людях, готовых на жертву. О героях в античном понимании слова - либо герой изменит мир, либо мир его убьёт.
- Что есть пассионарность? Попробую упростить Гумилёва… Пассионарность – это непреодолимая жажда действия. Но этической оценки термин «пассионарность» не имеет. Ворьё – наши пассионарии. А разве Россия оскудела ворами? Драма нашего времени, на мой взгляд, заключается в уходе пассионарности нации в криминал. Если же брать некриминальных пассионариев, то их на порядок меньше. Но они тоже есть. Журналист Пасько, севший в тюрьму, но не признавший себя виновным, - разве не пассионарий? И его поступок, так сказать, вполне античен. Другое дело, что в литературе такой герой покажется анахронизмом из творений Расина. Таких героев в литературе и сейчас немало, правда, не знаю, какая уж там литература с такими героями… Такой герой по плечу лишь писателю масштаба Распутина с его «Матерью Ивана…» Проблема не в отсутствии такого героя, а в его убедительности. Творческий подвиг Гайдая был в том, что он создал воистину любимого народом положительного героя – Шурика, который был не-унизительно смешон. Найдутся ли таланты гайдаевского уровня, чтобы создать уважаемого обществом, органичного и живого положительного героя именно как «героя», а не как андроида, от которого пахнет пафосом, будто ваксой от офицерских сапог? Думаю, найдутся. Всегда находились, куда же им сейчас деться?
- Как вы считаете, нужна ли в современном мире литература? Какая роль отводится писателю?
- Литература нужна, и тут говорить не о чем. Любой философ скажет вам, что литература – вербальная основа культуры, а без культуры человечество просто фауна. Но вот роль писателя в России, конечно, изменилась. Писатель перестал быть пророком, квинтэссенцией общественной мысли, «совестью нации». Роль писателя зависит не от его амбиций, а от потребностей общества. Обществу надоели пророки, которых никто не слушает. «Общественная мысль» стала настолько разнообразной, что квинтэссенции не составить – выйдет безвкусный коктейль, эклектика, огуречный рассол пополам с йогуртом. А мучиться совестью обществу тоже больше не хочется; хочется либо всё переделать по совести, либо – если не получается – пуститься во все тяжкие. Общество обуржуазилось до самого дна, до бомжей. Если бы это было не так, то и бомжей мы звали бы как-нибудь помилосерднее, помягче, – каликами перехожими, к примеру. И в буржуазном обществе писатель «высокого жанра» – либо философствующий интеллектуал и эстет, либо шумный рефлексёр, либо вдумчивый искатель «айдентити».
- На гонорары от книг можно прожить?
- Это уж кому как. Кто-то может, кто-то нет. Точнее – большинство нет. Лично я могу. Пока. Существует мнение, что, дескать, процветают лишь коммерческие и модные писатели, а вот настоящие – нет. Лично я так думать не склонен. Финансовое положение писателя всегда зависит от «царствующего формата». Ничего тут, видимо, не поделать, и так было всегда, если писателю не находилось мецената, личного капитала или грантодателя. Если их нет, значит, надо уметь писать в «царствующем формате» и в нём говорить то, что хочешь сказать. Это вопрос профессионализма. Достоевский умел писать быстро – как требовал издатель. Астафьев, Распутин и Белов умели работать в формате соцреализма и от этого не перестали быть великими писателями. Чёрт возьми, в «царствующих форматах» своих эпох работали и Сервантес, и Шекспир, и даже Гомер. Если сейчас царят трэш и гламур – надо идти через них (если не хочешь работать в стол, как Платонов или Булгаков). Но не опошляться, не спускаться к банальности, а вытягивать этот формат до его высших возможностей. Формат – это значит «так, как понятно людям». Нынешний «царствующий формат» - примитив, конечно, но и соцреализм как формат тоже был не умнее гламура. А подавляющее большинство писателей, как наши генералы, всегда готовятся к прошедшей войне. И сейчас все они могут обойти рогатки соцреализма и сказать в нём правду не хуже Астафьева с Распутиным, только вот соцреализма уже нет, слон сдох. На смену трэшу и гламуру придёт какой-нибудь «новый имперский стиль», и ситуация с невостребованностью повторится, потому что все уже освоят трэшевые жанры, проточат ходы в гламуре, навиртуозятся в постмодернизме, только в новой эпохе все эти навыки окажутся бесполезными. Эти мои слова жёсткие, может, даже жестокие. Возможно, я не прав. Но здравый смысл в моих словах всё же присутствует.
- Нужен ли нам (и писателям, и читателям) госзаказ на литературные произведения?
- Мне кажется, государству он нужен, а читателям – вряд ли. И хорошо, что такого заказа сейчас нет. Хотя многие писатели были бы не прочь творить из-под сильной руки. Но всё-таки без «руководящей и направляющей силы» творчество получается честнее. Даже если писатель идёт на поводу выгоды. Фантазировать за деньги не стыдно, а врать – стыдно. Разумное же государство, если желает делать в литературе какой-то заказ, должно заказывать качество текстов, а не идейную начинку. Я могу представить механизмы платы государства за качество, но не могу представить их действующими в России.
- (Не обижайтесь) Вам не кажется, что иметь в России фамилию Иванов - это всё равно, что не  иметь никакой?
- А чего тут обижаться? Я это знаю. Поначалу меня часто спрашивали, не хочу ли я взять псевдоним. Но с фамилией, можно сказать, дело принципа. Общеизвестно, что нельзя выдвигать судьбе ультиматумов. Но моя жизнь очень долго шла так, что никакой судьбы, в общем, у меня и не было. Даже когда я был согласен на компромисс, всё равно ничего не получалось. И я обозлился. Терять мне было нечего, и я поставил судьбе условия: или никак (то есть так, как есть, а как есть – мне уже не страшно), или так, как я хочу. А хочу я - и с фамилией Иванов, которую мне не в детдоме дали, и с проживанием в провинции, где я уже привык жить и где мне нравится, и с провинциальными, негламурными темами. И судьба, вроде бы, прогнулась. Так что для меня моя звучная фамилия – свидетельство личной победы.
- «Message: Чусовая»: о чём новый роман?
- Это не роман, а весьма обширное историко-культурологическое эссе. Попытка взглянуть на историю России через призму реки с промышленной окраины державы. Попытка прочесть провинциальный вариант русского культурного кода. Это представление реки Чусовой как некоего гипертекста, который наши предки писали до нас и для нас, а мы читаем и тоже дописываем его для своих потомков. И в этом бесконечном процессе выявляется архетип местности. Его актуализация в дне сегодняшнем, собственно, и есть Message реки, понимание реки как послания от истории к современности. Может быть, не просто послания, а требования.
- Следующий роман «Блуда и МУДО» будет о чём?
- Он не будет, он уже есть, выходит в издательстве «Азбука-Классика» в мае. А это уже роман-провокация. Для того чтобы помочь отечественной критике, которая, естественно, войдет в ступор, пытаясь определить жанр сего опуса, я поясню: «Блуда» — это порнографический плутовской роман. Его основная идея состоит в том, что картину нашего мира формирует характер нашего мышления, а вовсе не идеалы, не цели и не средства. Степень неадекватности наших задач итоговому результату определил ещё Черномырдин: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Я пытаюсь объяснить этот парадокс через свойства общественного мышления. Это мышление я назвал «пиксельным» (не путать с клиповым). В частности, «пиксельное» мышление меняет структуру общества так, что традиционная семья оказывается нежизнеспособной. То есть двое родителей, даже работая изо всех сил, не в состоянии содержать на приличном уровне себя и двоих детей. В романе я вывожу принцип жизнеспособной семьи современного типа, такой, которая существует де-факто, хотя она и аморальна. Такую семью я назвал «фамильон». В чем ее суть, я говорить не буду, это ноу-хау романа.
- Вы для себя делите литературу на высокую и коммерческую?
- Нет, не делю. Боюсь, что за этот ответ меня сразу обвинят в том, что сам я пишу коммерческие вещи, но хочу выдать их за «высокие», - ну и пусть. Но для меня главное в литературе – качество. Коммерческие вещи тоже можно писать качественно. А глубокомысленные – нудно и невыносимо. На мой взгляд, речь априори содержит в себе смысл. Умное и качественное высказывание (или нарратив) по любому частному поводу всегда более объёмно, чем предусматривают рамки события, которое это высказывание инициировало.
- Я слышал версию, будто даже в бюджете Пермского края заложена строка на раскрутку Алексея Иванова…
- Более того, вся экономика Пермского края работает на мой промоушен. Все издания «Азбуки», АСТ и ВАГРИУСа проплатили пермяки, всех журналистов, и вас тоже, купили – лишь бы писали про Иванова. Неужели вы верите в такую чушь? Однажды (точнее, в 2004 году) Пермское книжное издательство выпустило мой путеводитель по реке Чусовой и объявило конкурс среди региональных рекламных компаний на рекламу этой книги в регионе. В конкурсе приняло участие три или четыре компании. Бюджет выделял победителю около 3 тысяч долларов. Компания-победитель на эти деньги распечатала на ксероксе десяток листовок. Всё. Дальше журналисты раздули из мухи не слона даже, а диплодока.
- Как вы считаете, нужны ли сейчас старые Союзы писателей? Нужен ли закон о Союзах? Если Союзы не нужны, скажите, что должно их заменить?
- Мне кажется, если Союзы и нужны, то только как профсоюзы. То есть, для защиты писательских интересов в судах, перед издателями, для лоббирования книгоиздания в бюджетах регионов. И только для этого. Не для выпрашивания пенсий или дач. По-моему, например, труд учителя куда тяжелее труда писателя или артиста, а учителя даже на порог главы районной администрации не пустят. Стыдно что-то выпрашивать для себя, когда не дают учителям. Но, судя по многочисленности, писательские союзы или отстаивают (неизвестно, перед кем) какие-то этические и эстетические ценности (у каждого союза – свои), или пилят остатки имущества, или клянчат у властей деньги, потому что когда хором – тогда слышнее. Есть ещё вариант, что союзы – это попытка придать значимость тому, что значимости не имеет. Статусом «властителя дум» писатели сейчас не обладают. Давно уже они ни над какими думами не властвуют (да и «думы», похоже, перешли в разряд «былого»). Любая пустоголовая болтушка из телевизора значимее, чем десять писателей. Это печальная реалия состояния нашего общества. Российский статус писателя держался на помпаже тоталитаризма, так как при тоталитаризме только в книге и можно было говорить о жизни – ни церкви, ни СМИ, ни суда не было. Сейчас они появились – и общество разочаровалось в их действенности, махнуло на них рукой. «Под замес» попали и писатели, потому что лезли на чужие трибуны и кафедры, потому что оказались ничуть не умнее и не благороднее «простолюдинов», потому что растеряли свой аристократизм, свой стоицизм и свою мудрость в горлопанстве митингов и разборок.
- Что вы думаете о современном литературном процессе?
- Процесс идёт, и это главное. Вообще-то я не литературовед и не критик. Мне развитие российской литературы представляется следующим образом. На мой взгляд, современная отечественная литература, с тех пор как советская литература накрылась большим медным тазом, прожила уже два этапа, а сейчас начинается - а может быть, уже идёт – третий. Я, конечно, говорю условно, обобщая, отсекая частности, тонкости и нюансы, упрощая, но тем не менее… Первый этап был ознаменован тем, что литература занималась деструкцией, то есть разрушением и структурных основ литературы, и основ нравственности, скажем так. Естественно, лидером этого этапа был Владимир Сорокин. То, что осталось после этого этапа, в общем-то не годилось ни на что другое, кроме некой виртуализации. Этой виртуализацией и занялась литература, сердцем которой был Виктор Пелевин. Третий этап начался с того, что деструктурированная и виртуализированная литература нуждалась в каком-то развитии, в обратном возрождении. Каким образом можно было её возрождать? Можно было начать всё с нуля, от критического реализма XIX века, а то и от Сумарокова с Капнистом, но это, в общем, глупость. Дважды в одну воду не войти, тем более в неё не войти трижды. Единственный способ возрождения, который мог быть применён в сегодняшних условиях, – это насытить ту самую виртуальную литературную действительность реальной плотью, реальной жизнью, реальной кровью. Мне кажется, именно сейчас этот процесс и идёт. «ЖД», «2017», «Даниэль Штайн» - все эти тексты лично для меня свидетельствуют о моей правоте. На которой, впрочем, я не настаиваю.
- Литературные премии - это подтверждение таланта или, есть вторая популярная версия,  награда от «своих своим»?
- Литературные премии бывают разные, не надо всё сваливать в одну кучу. Есть такие, есть и сякие. Каждая из них предназначена для своего круга авторов. Так и должно быть, потому что демократия – это разнообразие иерархий, а не доступ хоть кому хоть куда. Да, премии страдают «детскими болезнями левизны» - групповщиной и вкусовщиной, но это неизбежно, вопрос лишь в масштабах заболевания. Но лучше пусть будут такие премии, чем не будет никаких. Поскольку объективного подтверждения таланта быть не может (вспомните «Мензуру Зоили»), то премии можно воспринимать как угодно в зависимости от обстоятельств, личных и общественных. Лично мне премии интересны не как подтверждение таланта, а как повышение статуса. Впрочем, я уже так перенервничал (провинциал, чего с меня взять?), что больше не хочу участвовать в этой рулетке. Я не Скорцезе, чтобы пятьдесят лет штурмовать одну и ту же гору.
- Говорят, что три ваших произведения собираются экранизировать. Какие произведения? Расскажите об этом подробно.
- У меня купили права на экранизацию четырёх моих романов – «Сердце пармы», «Золото бунта», «Географ глобус пропил» и «Общага-на-Крови». Но в нынешних реалиях покупка прав вовсе не означает непременной экранизации. Может, ничего и не будет вовсе. По крайней мере, до сих пор ничего для запуска производства фильмов не делалось. Я уж и не очень-то верю в кино по своим произведениям.
- Что нужно, чтобы твоим романом заинтересовались киношники?
- Разумнее спросить об этом киношников, а не писателя. Мне представляется, что киношников книга заинтересует тогда, когда за текстом будет видна картинка. Не сюжет, не драйв, не идея, а именно картинка – с погодой или с интерьером, с выражением лица, с ярким жестом, с пластичным и органичным движением. Хоть Эйзенштейн и хотел экранизировать «Капитал», но вряд ли бы зритель пошёл на такое кино. Режиссёр хочет видеть в романе историю, которую можно рассказать его художественным языком. Нет истории – нет кино.
- Вы женаты? Дети? Подробней расскажите о семье. О родителях, о детстве.
- Простите, но я терпеть не могу таких вопросов. Я частный человек, не поп-звезда, чтобы рассказывать о своей частной жизни. Почему вы меня спрашиваете о детстве? Либо я беспросветно инфантилен, либо вы – фрейдист, считающий, что всё зависит от того, как часто меня ставили в угол. Детство обычное, городское и советское, и родители – хорошие советские люди, а моя собственная семья – обычная пост-советская. Здесь нет пищи для размышлений.
- Как вы считаете, у кого больше шансов выжить в нашем мире, в России: у людей мыслящих стереотипами или у личностей нестандартных?
- В данном вопросе я реалист. В любом обществе больше шансов выжить у того, кто поступает стандартно, шаблонно, банально, стереотипно. Но и жить он будет на качественном уровне бытования своих стереотипов, не лучше. Хочешь иного уровня жизни – ломай стереотипы, но всегда помни, что твои шансы даже меньше, чем пятьдесят на пятьдесят. Но без такого рывка взлёта не бывает. Парадокс России в том, что без такого рывка у нас обычно бывает падение, а в «цивилизованных» государствах – нормальное благополучие. Поэтому у большинства российских жителей все усилия уходят на торможение падения, а не на ускорение движения вверх.
- Что вы посоветуете молодым, мечтающим о литературных лаврах и гонорарах?
- Посоветую не мечтать о глупостях. За лаврами и гонорарами – на «Фабрику звёзд», в телеящик и в шоу-бизнес. А в литературу идут потому, что не могут не идти. Можно представить себе старика, который всю жизнь пишет романы, не опубликовав ни строчки (пусть даже он и графоман, но ведь не всегда же так). Но невозможно представить себе старушку, которая всю жизнь поёт шлягеры и кривляется одна в пустой комнате (ситуацию маразма мы не рассматриваем). Если сознание человека устроено так, что он весь мир видит как текст, то это писатель. А если для человека написанный текст - путь к чековой книжке, то лучше избрать более лёгкую дорогу к достатку. В жажде лавров и гонораров нет ничего плохого, это нормальное честолюбие (в основном – юношеское). Изъян – в неадекватности средств. На танке в гонках «Формулы-1» не победишь. Авторством даже очень популярных романов не соберёшь стадион орущих фанатов и не выбьешься в топ-лист журнала «Форбс». Писатель – это профессия, но в неё идут по призванию, а не по глупости.
- Вы были участником форума молодых писателей России 2001 года. Тогда вы ещё были совсем неизвестным автором. Вам помог Филатовский фонд, знакомство с редакторами толстых журналов? Вообще, как вы считаете, такие мероприятия, как форум в Липках, нужны, или только напрасно на них растрачиваются бюджетные деньги?
- На меня растрачивались напрасно. На кого-то другого – быть может, и не зря. За других я отвечать не хочу. Но лично для меня лучше бы, чтобы этих форумов в моей жизни не было – ни Дубултов-1989, ни Малеевки-2001 (или 2000, точно не помню). До сих пор неприятно вспоминать снисходительно-пренебрежительные лица мелкотравчатых мэтров. В Липках же я был, если не ошибаюсь, в 2002 году, и о Липках у меня самые хорошие воспоминания. Но там я оказался под патронажем Леонида Абрамовича Юзефовича, несколько наособицу, да и староват уже был для молодого писателя.
- Вы пишите роман долго?
- Долго. У меня нет ни одной вещи, занявшей менее двух лет.
- Как вы считаете, ваши романы интересны современному молодому человеку? Каким вы видите  своего читателя?
- Понятия не имею. Я не маркетолог, чтобы определять целевую аудиторию своего нарратива. Я рассказываю о том, о чём могу рассказать интересно. Иногда получается «мимо кассы», иногда – в точку. Формат моих романов соответствует моему представлению об актуальности; насколько это представление верно – настолько я и интересен молодому читателю. Назвать процент не могу. Контент моих романов зависит от моей личностной состоятельности. Чей жизненный опыт как-то перекликается с моим, тот и резонирует на произведение. Составлять катехизис на своего читателя я не возьмусь.
- В «Золоте бунта» вы придумали некое восьмое таинство - изъятие души. Это очень похоже на философскую концепцию…
- Вообще-то это и есть философская концепция, поданная в виде идеологии раскольничьего толка XVIII века. Судить за читателей не берусь, но вот критики эту сторону романа – наиболее актуальную - вообще не заметили. Иначе не подвёрстывали бы меня под В.Шишкова, Мамина-Сибиряка, А.Иванова и прочих Фениморов Куперов. Давно, видно, не перечитывали этих, впрочем, весьма уважаемых авторов, зато апломба, будто выучили Мамина-Сибиряка наизусть, - выше крыши. «Истяжение души» - единственный способ примирения человека с богом в индустриальной и постиндустриальной цивилизации. Но этот способ приближает христианский конец света.
- Как вы считаете, есть ли в провинции литературный процесс? Если да - опишите его. Если нет, то вопрос: литературный процесс в провинции может возродиться? Что для этого нужно, как вы считаете?
- И снова: я не могу говорить за всю провинцию. Я не знаю, как обстоят дела в Казани или Новосибирске. Я знаю только про Пермь. В Перми литпроцесс вяло, но идёт. На месте его тормозит практически отсутствующее книгоиздание. Наиболее сильные авторы печатаются в Москве и Питере, и их совсем не мало: Н.Горланова, Д.Скирюк, А.Лукьянов, Н.Сова, И.Тарасова, Е.Филенко, А.Мальцев, Е.Долгова и другие. Но меня несколько смущает одно обстоятельство… Не уверен, что я прав. Но скажу. Мне кажется, что провинциальные авторы в столице претендуют лишь на периферийные жанры: фантастику, фэнтези, детектив, женский роман… Может, стесняются мейнстрима… А может, как крыса Чучундра, просто боятся выбежать на середину комнаты. По уровню таланта, по личностной состоятельности им есть, о чём сказать во весь голос посреди зала - в стрежневом русле развития литературы, но они почему-то бубнят по мелководным заводям литературных курилок.

Александр Гриценко
Газета «Акция» (г.Москва), 13 мая 2007 г.