«ЛАНДШАФТ ФОРМИРУЕТ МЫШЛЕНИЕ»

«ЛАНДШАФТ ФОРМИРУЕТ МЫШЛЕНИЕ»

- Что для Вас современная литература, как Вы сегодняшнюю ситуацию в ней оцениваете?
- На мой субъективный взгляд, в современной литературе со смертью Астафьева и Богомолова исчезло такое понятие, как истина в последней инстанции. Это были писатели не то чтобы от Бога, но такие, каким веришь безоговорочно, даже если с ними не соглашаешься. И с их смертью закончилось время титанов. Сейчас заменить их некому. Нет равнозначных величин. Есть писатели, сравнимые по уровню таланта, но нынче они почему-то молчат: Фазиль Искандер, Валентин Распутин, хотя последняя его повесть воспринимается как-то странно, Борис Васильев… В литературе не действует принцип «на безрыбье и рак – рыба». Без титанов и крупные фигуры мельчают.
Нынешняя литература совсем не такая, как литература советского и «старо-российского» времени. Тем не менее, она претендует на ту же роль: быть властительницей дум - хотя таковой уже не является. А, на мой взгляд, должна являться. В прежние времена литература была фактом личной жизни читателя, даже своеобразным фактом его биографии. Бывало такое, что человек, прочитав книгу, менял свою судьбу. Сейчас литература до таких вершин влияния на человека не дотягивает. И мне как нормальному русскому интеллигенту хочется, чтобы она опять заняла место, соответствующее ее амбициям.
Яркий пример реализации старых амбиций на новый лад - «Гарри Поттер». Важны не художественные достоинства этой книги, а то, как она существует в обществе: есть фильм, компьютерная игра, ритуалы, стиль одежды и поведения, моральные ценности, куча всяких маечек, фенечек и других прибамбасов. В итоге читатель живет в мире этой книги. Книга становится не просто текстом, который он усвоил, а фактом личной биографии.
Разумеется, и я хочу, чтобы мои книги становились фактами биографии читателя. Но копировать маркетинг «Гарри Поттера» глупо. Тем более, что «клоны» родились уже дохлыми: все эти «Тани Гроттеры» и «Пори Гаттеры». На каждую книгу требуется свой способ оживления Спящей Красавицы. Мне мой способ подсказывает тема – региональная история, география – реки Пермского края, и метод – туристическое путешествие. Говоря попросту, моя книга «Вниз по реке теснин» оживет, если читатель, прочитав ее и заинтересовавшись, поедет в путешествие по этим местам. Для этого я ему и свой путеводитель подсуну. А путеводитель - это сценарий интерактивного участия читателя в романе. Путешествие станет иной ипостасью чтения, причем такой, какая воспринимается в виде неотъемлемого от человека личного опыта. Но для подобной схемы одной лишь книги мало: нужна экранизация романа, нужна компьютерная игра. В общем, нужно использовать все медийные ресурсы, все окна и двери, и даже, к сожалению, мусоропроводы, чтобы впихнуть в человека, утратившего уважение к литературе, тот нравственно-эстетический урок, который в этой самой отвергнутой литературе и содержится. А куда деваться?
На мой взгляд, только таким образом, расширяясь в сопредельные пространства, литература и может вернуть себе утраченные позиции.
- Когда Вы стали писателем?
Мне говорить об этом неловко. Как научился читать, так и потянуло. Но от публикации первой повести до выхода первой книги потребовалось 13 лет. В одной из рецензий я прочитал, в общем, горькие для себя слова: «Иванова стали издавать не тогда, когда это сделалось возможным, а тогда, когда невозможно стало не издавать его». Видимо, «Чердынь» и стала превышением «критической массы». И после ее выхода кумулятивной эффект взрыва обратился в прошлое, когда вслед за книгой меня 30-летнего вышла книга меня 25-летнего – «Географ глобус пропил», а потом и 20-летнего – «Корабли Галактика».
Но... у меня нет ощущения, что я писатель. Возможно, что я даже немножко стесняюсь этого, потому что раньше писательство было честью, а сейчас - экзотикой.  Чем русская литература всегда пыталась заниматься? Учила жить. Это помимо того, что она также доставляла интеллектуальное и эстетическое наслаждение. Мне кажется, «учить жить» - это очень верное самоопределение русской литературы. Однако, оглядываясь на собственную жизнь, я не наблюдаю в ней каких-то нравственных уроков, полезных для других. Как же я лично буду «учить жить»? Мне, как в кино, сразу и скажут: «Лучше помоги материально». Да и сама литература сейчас на задворках истории. Посмотрите хотя бы телепрограмму: целый канал посвящен спорту, а литературе – обрывки эфира на канале «Культура». Чем тут гордиться? Любой ди-джей учит жизни больше, чем все три Толстых в одном флаконе с Достоевским.
- В Перми у Вас есть литературный контекст, какие-то литературные связи? Или Вы сразу были опубликованы в Москве и оказались связанными со столичными московскими и питерскими издательствами? Что Вы думаете о пермской литературе?
- Бывает женская и мужская литература, но не бывает пермской, красноярской, урюпинской и т.д. Московская -  бывает, потому что Москва – это отдельный мир, отличный от провинциального.
Пермской литературы  в принципе не может быть, потому что Пермь - это не какой-то отдельный регион, а все та же русская провинция, но со своим «пермским» креном. Надо оговориться, что в провинции есть литература и столичного уровня. В данном случае под словом «провинциальная» я имею в виду некую зацикленность на своей провинциальности, причем эта зацикленность куда более цепкая, чем зацикленность москвичей на «московскости» своего творчества. Мне не нравится «московитство», когда москвичи все поверяют Москвой, и если где чего не так, как в Москве, то это плохо, неправильно – или попросту ошибка корректора. Приведу пример со своим «Географом». В тексте «Географа» мне взяли, да и переправили слово «баско» на слово «барско». Или в описании трамвайных дверей подправили текст так, что двери получились разъезжающимися как в вагоне поезда метро. В Москве не говорят «баско» и не ездят на таких трамваях, как в Перми, - значит, согласно законам московитства, я ошибся или описал неточно. Но московитство – это просто столичный вариант местечковости.
Если говорить объективно, то провинциальная литература выглядит как побитый алкаш: с разорванной на груди рубахой, с криком «Довели Рассею!», со слезами, размазанными по небритой роже. Или еще более худший вариант провинциальной литературы - «модерновая», когда каждый неофит святее папы, а на самом деле это оказывается модничаньем тем, что было в моде в прошлом сезоне. Я просто кожей чувствую, что весь этот модерн - уже отработанный культурой материал. Работать с такими приемами, воззрениями, эстетическими установками уже поздно: велосипед изобретен, и на нем катается уже кто-то другой. Такие установки у каждого свои, но все они отличаются острым индивидуализмом. Я не говорю, что иметь свой стиль плохо, но плохо не иметь ничего, кроме своего стиля. Стиль - более широкое понятие, нежели твоя личная манера. Я бы сказал, что стиль – это унифицированный способ общения и бытования, который применим ко всем сферам жизни человека: и к литературе, и к одежде, и к поведению, и даже к выбору сигарет. И если этот стиль понятен только тебе, то со всеми своими молитвенными ковриками ты оказываешься чужеродным и неинтересным.
- А постмодернизм -  это мода?
 Мне кажется, что это кривляние как неизбежный этап слома парадигм общественной жизни. Была советская парадигма, а сейчас грядет время новой имперской стилистики. Имперская стилистика - это уверенность в своей исторической правоте. Уверенность общества, которая выражается в творческой состоятельности писателя. Но грядущая парадигма, судя по физиономиям в телевизоре, - это реставрация не худшего и не лучшего, а средненького в царизме и того, что было чуть получше в социализме.
Мы всегда были империей. Мы иначе себя не видим. Россия существует только тогда, когда она империя. Не в смысле - организация во главе с императором. Империя – это такой способ существования общественного организма, когда интересы самоспасения становятся важнее общечеловеческих, общегуманитарных, практических. Российский менталитет определяют российские просторы. Саму природу российской государственности выстроил не российский здравый смысл, а необходимость удерживать воедино такую гигантскую страну. Удерживать деспотизмом. Фазиль Искандер писал, что слабость власти, порожденная удаленностью этой власти от места совершения преступления, компенсируется свирепостью наказания. Но мы патерналистская страна, и все эти суровости, этот деспотизм, монархизм или авторитаризм не вызывают в нас ужаса.
- Мировоззрение князя Михаила в романе «Сердце пармы» отчасти выражает ваше собственное понимание истории?
- Да, но это не означает, что я как частный человек одобряю эту историю.
Частный и общественный человек во мне как бы не адекватны друг другу. Когда я здесь – я частный человек, а когда пишу – уже нет. И ничего не могу с этим поделать: таков культурный архетип, который мне вдолбили, когда в меня еще можно было чего-нибудь вдолбить. Может быть, в этом и суть русской литературы. Писатель неадекватен человеку. Эта ситуация шизофренична, но, наверное, провоцирует на гениальность: писатель занимает общественную позицию, а человек занимает частную, и они вцепляются друг другу в глотку. Суммирующая величина схватки этих «двойников» – произведение, а инфернальная сторона – личная жизнь писателя. А вот в западной литературе я вижу полную адекватность автора и человека.
- В Москву Вы не хотите уехать?
- Если я кому и нужен в Москве, то нужен как пермяк, как провинциал. Я не вижу проку в отстаивании своих убеждений, своей «самости»: если я уеду в Москву, то буду играть по московским правилам. А в Москве и без меня пропасть народа, который играет по московским правилам. Эти правила выкристаллизовались под давлением общества. А здесь, в Перми, нет такого давления. Его функцию выполняет ландшафт, который и формирует темперамент и способ мышления. Например, сравните наш западный склон Урала и восточный склон. Наш - медленный, пологий, покатый. И характер  у нас такой же: мы долго запрягаем, не можем раскачаться, и город у нас чиновничий с волокитой, с бюрократией. Даже внешне – город низкий, улицы длинные, прямые, то и дело встречаются пустыри да трущобы, снести которые второй век руки не доходят. А Екатеринбург иной: компактный, энергичный, сжатый, все громоздится друг на друга, тянется вверх, вылезает на тротуары. Это отражение характера местности, когда Уральский хребет резко обрывается крутыми склонами в Западно-сибирскую низменность, и на внезапном перепаде высот из недр земли вываливаются все земные сокровища.
И менталитеты разные. Екатеринбургские богатеи, утомленные солнцем Канар, для развлечения взяли да купили себе гидропланы – самолеты на водных лыжах, и летают над озером Таватуй. Екатеринбургский менталитет хорошо определил Мамин-Сибиряк названием своего романа: «Дикое счастье». Человек, на которого оно свалилось, от счастья сходит с ума, дичает: он поит лошадей шампанским, засыпает площадь ассигнациями, золотит все колокола в городе. Он не трясется над деньгами, расшвыривает их. Он уверен: бог потом еще даст. А пермяк не готов к такому вот «дикому счастью», он не знает даже, что и с обычном-то счастьем делать. Есть ведь и у нас богатеи. Но ладно там гидроплан, а хоть простой гидроцикл на Каме кто-нибудь видел? Я в газете читал: какие-то студенты из Перми провернули аферу и огребли кучу денег. И что они с ними сделали? Когда милиция их нашла, у одного 30 миллионов в подполе с картошкой были спрятаны, у другого 90 миллионов лежали в диване. Ребята просто не знали, что делать с деньгами. Мы не готовы к счастью. Оно к нам и не идет – ему у нас не интересно, как Ле Корбюзье в Хохловке.
А в «Чердыни» я писал не пермский контекст, а контекст восточной, пограничной провинции России, всего Урала, если угодно. Если бы я писал конкретно про город Пермь, то у меня бы получился длинный, нудный и скучный роман.
- Образование искусствоведа как-то влияет на вашу прозу?
- Безусловно. Та же самая «Чердынь» была мною построена по принципу пермского звериного стиля. По принципу геральдической организация пространства, сюжета, этики и эстетики. Роман начинается и заканчивается Золотой Бабой, каждый переход с уровня на уровень обозначен штурмом крепости, персонажи составлены в пирамиду, этика структурирована ярусами. Яснее всего такой подход на уровне эстетики. Скажем, я смотрю на изделие пермского звериного стиля, и что я вижу? Что-то древнее, непонятное, косматое, дикое, обломанное по краям, с окалиной, зеленое от окиси, выкопанное из земли. И я старался писать так, чтобы мир у меня был такой же дикий, косматый, обломанный по краям, вышедший из каких-то непостижимых недр. Язычество мне интересно и визуально, и исторически, но этически я православный. Глупо нападать на меня как на апологета язычества.
- Многие вас обвиняли в негативном изображении церкви в Вашем романе. Церковь оказалась агрессивной и лживой.
- Да, были такие упреки. Давайте трезво смотреть на вещи. Сейчас мы живем не в худшие времена, моим героям приходилось намного хуже, чем нам с вами. Но даже в наше время церковь все равно не всегда чиста на руку. И так было всегда. Церковь – это социальный институт, и к вере он имеет опосредованное отношение. Я имею право показать церковь так, как вижу. А вот вера – другое дело. Православная церковь не канонизирует личность, она канонизирует христианский подвиг человека. В моем романе христианский подвиг ничем не умален, какими бы грехами не отяготил себя герой. Тем более, что никакими особенными грехами они и не отягощены. Когда мне говорят, что я опохабил церковь, мне обидно. Никто ведь не ангел. И похабства, глумления у меня в романе нет никакого. Охота, чтобы розы в душе расцветали, - читайте жития, а не светский роман невоцерковленного человека.
- Что будет с литературой?
- Ответить проще простого. То же, что и с обществом. Литература – это ведь квинтэссенция общества. До тех пор, пока общество не будет себя адекватно оценивать, литература будет в упадке. И в эстетическом, и в этическом, и в социальном смысле.
- Какое же возможно общество в деспотическом государстве?
- Любое. А почему бы и нет? Ведь было общество при Сталине - негодовало против врагов народа неподдельно, славило вождя искренне. Хотя, конечно, поганое было общество, подлое. И литература у него была двуличная, лживая. Но в том же деспотическом государстве было и общество конца XIX века: с нелицеприятным земством, с честными купцами, с трудолюбивым народом и интеллигенцией, которая не считала интеллект бизнес-ресурсом. Это общество дало нам Толстого и Достоевского. Проблема не в устройстве государства – пускай у нас во главе государства хоть шаманы камлают, - проблема в приоритетах деятельности этого государства. А общество появляется тогда, когда приоритеты деятельности совпадают с природным интересом «народонаселения». Насколько этичны будут эти приоритеты, настолько велика станет литература, потому что все равно этика определяет эстетику, а не наоборот.

Марина Абашева
Конференция «Современная русская литература: проблемы изучения и преподавания», Пермь, март 2005 г.