- Писатель – это профессия. Я почувствовал себя писателем тогда, когда увидел, что одной лишь писательской работой могу прокормить себя и свою семью. А вот если вы спрашиваете про тягу к писательству… Тут ответить сложнее. Мне с самого раннего детства больше всего нравилось слушать или выдумывать разные истории. Поначалу вообще это был единый процесс, лишь потом он разошёлся на два отдельных занятия. Сколько себя помню, мне не хотелось быть ни космонавтом, ни капитаном, ни полководцем (и даже в пубертатном возрасте не хотелось быть унитазом в женском туалете). Мне хотелось сочинять истории. Я жизнь вижу как текст, а не как деяние, не как кино и не как фотоальбом. Со временем желание сочинять осложнилось очень многими условиями, но изначально было именно оно, и только оно. Видимо, я «заточен» под писателя, как другие бывают «заточены» под космонавта, капитана или полководца.

- Я довольно редко перечитываю свои старые произведения. Разве что какой-нибудь критик достанет «выдиркой» из контекста, тогда злобно схвачу свою книжку, чтобы убедиться, какая же критик сволочь. Нет, мне не хочется переписывать, переделывать… Для меня это априори неприемлемо, и даже не думается об этом, как не думается о том, хочу ли я, скажем, дышать пропан-бутаном, а не кислородом. Издательство «Азбука» спрашивало у меня, не желаю ли я «поправить» свою фантастику или «Общагу-на-Крови», когда приговорило их к изданию. Нет, я не желал. Точнее, не мог. Текст – это кусок жизни, а «изменить прошлое даже боги бессильны». Нелепо и пытаться. Совершать нелепые поступки в трезвом виде для меня противоестественно.

- Где-то я услышал такое объяснение… Почему Шаляпин был великим певцом? (Голос – это понятно, без этого условия не о чем и говорить.) Шаляпин был великим певцом потому, что у него оказалось уникальное устройство слухового аппарата. Он слышал свой голос так, как его слышал посторонний человек (а мы все слышим свой голос искажённым резонансом нашей черепушки). То есть, Шаляпин был великим певцом, потому что он был замечательным слушателем. Вот в этом принципе заключено мастерство и писателя тоже. Чем выше твоя восприимчивость читателя, тем выше твоё мастерство писателя (про талант – это понятно, без этого условия не о чем и говорить).

- Сейчас я «недействующий писатель», «писатель запаса». Лично для себя я выработал критерий: поверять текст молчанием. После каждого романа нужно помолчать. Если ты написал достойный роман, это молчание принесёт глубокое удовлетворение. Если недостойный – стыд, но и понимание, в чём же ты облажался. Помните – «если у тебя есть фонтан, заткни его». Поначалу в моей писательской карьере всё шло наоборот: меня не печатали, и этот факт уже был состоянием молчания. Когда же книги повалили одна за другой, мне стало боязно. Первым моим романом (в моём качестве профессионального писателя) было «Золото бунта». После него я помолчал, выстраивая из собранного исторического материала нехудожественную книжку «Message: Чусовая». Правда, это было не очень долго, меньше года, - и ухнул в следующий замысел. Вторым (и пока последним) романом профессионального писателя Иванова стала «Блуда и МУДО». Я ей страшно горжусь и сейчас в эйфории самолюбования «молчу»: то есть, занимаюсь теле- и кинопроектами. Для Павла Лунгина я написал сценарий фильма про Ивана Грозного и митрополита Филиппа, а теперь с Леонидом Парфёновым пишу сценарий документального сериала про уральский «культурный код». Про следующий роман даже не думаю.

- Если ты профессионал, качество текста не должно зависеть ни от времени года, ни от твоего настроения или состояния. Музы пусть отправляются к поэтам. Конечно, я не машина, и всякое бывает, но чаще мне всё-таки удаётся заставить себя работать. А уж если я работаю – то без поблажек. Это не самовосхваление; это принцип выживаемости современного писателя, который не может накатать три романа в год. И даже одного в год не может. Хотя комфортнее всего мне пишется с утра, пока полон бодрости, пока никто ещё не достал, пока не проверил электронную почту.

- Учителя – это те, кто целенаправленно учит. Тексты, которые становятся образцом, - это не учителя, как глобус – не учитель географии. И таковых учителей я могу назвать всего одного. Это был ныне покойный Виталий Иванович Бугров, редактор отдела фантастики журнала «Уральский следопыт». Виталий Иванович считал меня юношей, подающим весьма недурственные надежды, и я страшно гордился. Я быстро писал повесть и тащил к нему. А он её не читал. Не читал месяц, два, три, полгода… А я переживал, всё прокручивал своё творение в уме, рассматривал его так и сяк… И чаще всего забирал, самостоятельно убедившись, что написал чушь. Если же я не забирал повесть, а приходил в кабинет Виталия Ивановича и печально сидел в углу на стуле, сунув ладони между коленями, Виталий Иванович понимал, что надо прочесть, читал – и печатал повесть. Таким образом я приволок к нему шесть опусов, два из которых он опубликовал. И натаскал меня быть учителем самому себе. Потому что если сам не научишься быть себе учителем, то нужно иметь рядом с собой наставника пожизненно.

- Сугубо отрицательно. Конечно, кофе вёдрами – ради бога, и Достоевский за ночь работы выпивал два самовара чая. Но делать что-то с мозгами – глупость. Суть «расхожего заблуждения» в том, что молодые считают, что пишешь (придумываешь) благодаря таланту. И вот ты стимулируешь талант каким-нибудь эфедрином, будто потенцию виагрой. Но талант – это не отдельный самодостаточный «орган» вроде третьего глаза. Нюхнул кокса – третий глаз открылся – и почесал строчить, чего он видит. Талант – это качество твоего мышления, сознания, кругозора, вообще – качество твоей личности. Разрушая или искажая свою личность стимулятором, ты можешь создать нечто вроде «человеческого документа» (жалобы пьяной избитой жены участковому), но никак не то, что принято называть «литературным произведением в его классическом понимании».

- Я и сам много думал об этом, переживал… Успех у публики – это не показатель качества, и критики вполне вправе были проигнорировать меня по признаку успеха. Но без ложной скромности могу сказать: я озвучивал смыслы, которые до меня не были озвучены (конечно, это не великие смыслы, не «быть или не быть?», не «тварь я дрожащая или право имею?») – но, тем не менее, это вполне вменяемые и актуальные смыслы. Эти смыслы столичная критика (не вся, конечно) сдвинула ногой с балкона. Я думаю, это случилось потому, что я чужак. Чужак – не значит «нетусовщик» или «не-москвич». Чужак в том плане, что на каждую преамбулу критика у меня вдруг отыскивается собственная амбула. «Писатель-историк» - и вдруг выдаёт «Общагу» и «Географа». Приличный человек – и вдруг разражается непристойной «Блудой». «Почвенник» - да какой-то слишком модерновый. Модернист – да уж откровенно по «классической» линии прёт… Либерал – а за русский народ. Патриот – а русские у него свиньи-свиньями. Традиционалист – и вдруг всякие упыри лезут. Фантаст – да какой-то нефантастичный… И так далее. У критики не нашлось для меня полки. Если вы не знали, то писатели обязательно должны стоять плеядами. На худой конец – антиномиями. А я опять не там и не там. Чужак. Ну его на фиг, урода.

 

Игорь Михайлов
Журнал  «Литературная учёба», № 2, апрель 2008