ИНТЕРВЬЮ (полная версия)

- Это не очень явно, но кажется, что проблема Бога очень важна для вас как для писателя. Это так?

- Да, важна. Но именно как для писателя. Как человек, я разберусь с этой проблемой сам, без романов. Не буду своё личное богоискательство впихивать в литературу, потому что не занимаюсь самовыражением. Тем более – не учреждаю секту и не миссионерствую на добровольных началах. А для писателя эта проблема не может не быть важной, поскольку все люди так или иначе самоопределяются в мире - в том числе и по отношению к богу. Следовательно, этому увлекательному занятию должны предаваться и персонажи.

- В вашем романе «Сердце Пармы» Васька Калина говорит товарищам о том, что в Парме – «край Божьего мира, где люди без бога остаются». Это в некотором смысле подкоп под известную богословскую максиму о том, что Бог всемогущ и вездесущ, не правда ли?

- Согласен. Но кто это говорит? Человек, пропитавшийся язычеством. От страха перед своим отступничеством, которое он понимает лишь интуитивно, он истово строит храмы. Впрочем, можно и поиграть словами. «Вездесущ» - это «везде существующий» или «могущий существовать везде»? «Везде существующий» - это нейтрино, а «могущий существовать везде» - что-то вроде человека-амфибии. Что имеется в виду под «вездесущестью»?

- На земле еще немало мест, в которых «болваны прорастают». Возможно ли в принципе привести все это к единому знаменателю?

- Не знаю. Хоть убейте – не знаю. Привести к одному знаменателю можно, но сохранятся ли эти вещи? То есть, состоится ли приведение, если «приводимое» исчезнет?

- В вашем романе «Золото Бунта» изложена идея восьмого таинства - изъятия души? Как она пришла вам в голову?

- Мне сложно развинтить эту конструкцию на детальки… Но попробую. Религия органично укладывалась в традиционное аграрное общество, но уже не укладывается в общество индустриальное и, тем более, постиндустриальное. Обыватель вполне себе может существовать и с неразрешимыми противоречиями в сознании. Изощрённый богослов найдёт способ «вписать» символ веры в сложную социальную модель нового общества. А что делать «стихийным богословам», вроде народных проповедников, которые одновременно являлись «точками сборки» маргинальных и тайных сообществ?

Сообщества властно требовали от проповедников соблюсти их социальную функцию. Для этого проповедники должны были придумать достаточно внятное и доступное простолюдинам объяснение, стягивающее расхождение между бытовой практикой и требованиями веры. Я придумал самый простой механизм: механизм разделения работы и веры, обряд «истяжения души».

Но даже демагогия не позволяла как-то впихнуть принцип действия этого механизма в канон – об этом и говорили доморощенные проповедники на раскольничьем «толке». Пришлось додумать канон. Лучшее и самое логичное место дополнительному правилу – место восьмого таинства.

- В сценарии, который вы написали к новому фильму Павла Лунгина об Иване Грозном и митрополите Филиппе, наверняка затрагиваются вопросы веры и Бога? Как вы решаете их? Во что верит царь и во что - его оппонент? И почему вы решаете этот конфликт именно таким образом?

- Фильм Павла Лунгина не о вере, а о верующих. И в фильме конфликт разрешается так, как его разрешила история. Тема конфликта – российский, русский сакральный характер власти.

Упрощая, можно пояснить следующим образом. Русскому царю надо, чтобы народ в него верил. Вера, как известно, творит чудеса. Если народ верит в царя, то царь будет чудотворцем. И в его царстве сам собою вырастет хлеб, а враги сами собою расточатся. Если народ в царя не верит, то ничего такого не случится – будут голодомор и нападения врагов. Но виноват в этом – народ. Мало верил.

И Грозный создаёт институт веры в царя – опричнину. Немотивированность её агрессии возбуждает в людях страх, а через страх – веру в то, что беда пройдёт стороной, веру в царя, который помилует. Одновременно опричнина – это и кара для маловерующих. Поскольку пределов веры нет, значит, все - маловеры и все - виноваты. И террор легитимен.

Прочие правители России действовали в том же направлении, но с большей или меньшей степенью зверства. Чаще – с меньшей: ограничивались лишь требованием лояльности (а не профессионализма). Хотя вот Сталин не побоялся учредить ГУЛАГ, а НКВД был его опричниной.

Грозный первым воплотил в себе этот русский архетип власти. А Филипп своей жизнью первым «оценил» это понимание власти практикой подлинной веры в Христа.

- Вера в Бога - она разная в столице и на периферии? Как, на ваш взгляд, верят в Москве, а как в Перми? Есть разница в особенностях веры, в ее силе, качестве?

- Знаете, тут я совершенный неспециалист. Я человек невоцерковлённый, не хожу в храмы ни в Перми, ни в Москве. И о вере со знакомыми я не беседую, потому что считаю веру личным делом человека, а я не вправе соваться на личную территорию. Хотя чисто умозрительно мне кажется, что никакой разницы нет и быть не может.

- Можете ли вы припомнить какое-нибудь проявление веры (или неверия), которое поразило вас до глубины души?

- Примеров неверия – пруд пруди. Любая подлость и ложь – пример неверия. А примеры веры – редки. Но они мне встречались. Кое-каких моих знакомых вера изменила до неузнаваемости. Но рассказывать подробнее не имеет смысла, потому что это люди не публичные. Да и все подобные рассказы кажутся вымышленными. Знаю по себе: пока сам не увидишь – не согласишься, что такое бывает.

- Если прибегнуть к языку образов, можно ли дать определение Богу. Бог – это…

- Я просто не хочу прибегать к языку сравнений. Я не миссионер. И вообще: сравнивать бога с чем-то – это… как бы сказать… дурной вкус. Всегда получится либо банальность, либо вычурность. И ни та, ни другая исходному не адекватны.

- Пресловутая русская религиозная обрядовость, о которой еще Белинский писал в письме Гоголю, как она соотносится с верой? Так ли уж враждебна?

- На мой взгляд, она вере не враждебна. Но себя я в неё вписать не могу. Может быть, это лично мои проблемы. Но мне вообще скучно вписывать себя в уже наработанные практики: в практики развлечений, в практики литературных жанров, и в практики обрядности тоже.

- Как вера в Бога проявляется в быту?

- Христианская этика плюс исполнение обряда. Ничего особенного. Поскольку мы постоянно нарушаем этику и не исполняем обрядов, то в быту вера никак и не проявляется. Хорошо ещё, что хоть в кризисных ситуациях вспоминаем о вере: просим бога спасти нас и пытаемся спасти других.

- У кого из ваших персонажей самые гармоничные отношения с Богом, на ваш взгляд? И почему?

- Вы имеете в виду, кто из моих героев ближе к христианскому идеалу человека, да? Никто. Каждый из героев есть таков, каков есть, в силу своего понимания божественных требований к нему лично. Как понимает, так и ведёт себя. Но понять абсолют невозможно, как невозможно представить бесконечность. Или полное ничто. В человеке верующем ценно увенчанное результатом стремление к богу, а не степень подобия тому, чему нет и образа.

По-моему, с богом не может быть гармоничных отношений. Можно ли быть в гармоничных отношениях со всемирным тяготением? Не зря ведь святые – люди, достигшие максимального результата в стремлении к богу, - всегда говорили о своей мерзости, мизерности, недостоинстве. И это не кокетство. Какая уж тут гармония? Умножая познания, умножаешь скорбь. Чем больше ты понимаешь о боге, тем явственнее тебе собственное ничтожество, тем понятнее, что этот путь до конца ты не пройдёшь.

Но в том и состоит духовное величие святых, что они продолжают своё движение тогда, когда рациональный человек остановится по причине изначальной недостижимости цели. Мои герои, конечно, не святые, но они не останавливаются, хотя идут, наверное, не совсем прямыми дорогами. Для уважения – в том числе и уважения со стороны бога, - мне кажется, этого хватает. Но особенного результата у моих героев нет. А гармонии априори быть не может ни при каком результате.

Егор Яковлев
Журнал «Собака.ру» (г.Санкт-Петербург), май 2008