АЛЕКСЕЙ ИВАНОВ О ГЛУПОСТИ

АЛЕКСЕЙ ИВАНОВ О ГЛУПОСТИ

- Где расположен город Ковязин? Есть ли тут сознательные аллюзии на «Самшитовый лес» Михаила Анчарова и волжский Калязин? Насколько это реальный город — в романе он выглядит немного искусственно, синкретично.
- Нет, к Калязину мой Ковязин отношения не имеет, как не имеет отношения и к Вязникам. Ковязин – комплект архетипов типичного русского провинциального городка, эдакий городок-галерея. Расположен Ковязин где-то между Смоленском и Тобольском. Если бы я имел в виду конкретный город, я бы и назвал его конкретно. Не вижу смысла шифровать такие вещи. Вообще, по-моему, подобные шифровки – это негласное соглашение писателя и критика, что-то вроде договорного матча. Писатель суёт под ковёр, за комод и в корзину для бумаг пахучие куски, чтобы критик их учуял, нашёл и съел, а после написал, что он, критик, очень умный, потому что разгадал все ребусы, а писатель – очень талантливый, потому что ребусы были с подсказками. Но шифровка очевидного – ложное глубокомыслие, а подобное литературоведение – не более, чем решение кроссвордов и вообще криптография с конспирологией. Анчарова же я не читал.
- Может, тогда еще объясните, что за «американцы» такие: деньги заплатили и не приехали? Так ведь не бывает. Или это фантастика?
- Объясню легко. Тем более, что объяснять нечего. Конечно, «Блуда» - не фантастика. Потому что такие вещи, как этот невостребованный платёж, порой случаются. Сбой или ошибка в бухгалтерии, вот деньги и пришли на другой счёт. Или какой-нибудь форс-мажор, когда, действительно, оплативший услугу не смог ею воспользоваться, но требовать возврата денег оказалось поздно… Поначалу я вообще хотел выдать этих американцев за афёру чиновника Манжетова, но вскоре передумал: ни к чему демонизировать чиновников. Хватит с них пафоса, от которого их уже прёт как с дрожжей. И оставил этот вопрос вообще без ответа.
А оставил вот почему. В «Блуде» я навтыкал пучок ложных ходов, по которым должна улетать экстраполяция сюжета читателем, если читатель следует шаблонному представлению, следует традиции. Например. Пистолет – он нужен не для того, чтобы выстрелить в последнем действии, как того требует классическая заповедь драматургии, а для аббревиатуры ПМ. И ждать, что Моржов кого-то пристрелит, – наивно. Пистолет отыграл свою роль в тот момент, когда был назван. Или сертификаты. Согласно канону, в финале должно быть разоблачение – а-ля «Ревизор» или собственно «Мёртвые души». Но разоблачения нет; моржовское прохиндейство прокатывает как по маслу. Американцы с Ориона – из того же разряда. Из того же разряда все отсылки к Гоголю, Набокову, Ильфу-Петрову, Пелевину, Довлатову-Зощенко-Буковски (а с ними-то критики почему меня сравнить забыли?!) и т.д. Эти отсылки – ложные. Коннотаций нет, есть просто шутки, литературные пятнашки: «Я поэт, зовусь я Цветик, от меня вам всем приветик!». Потому Лев Данилкин и озадачился, назвав «Блуду» «не совсем герметичным романом». «Блуда» - это симулякр симулякра, и аббревиатуры Моржова – помесь Сартра и Бодрийяра, как Дали – помесь Маркса и Фрейда. Я понимаю, что сидя в Перми с фамилией Иванов, я не имею права лапать за бока этих священных идолов, но я вот взял и залапал. Единственное, что реально – это энгельсовская концепция «Происхождения семьи, частной собственности и государства», скорректированная на «новый марксизм» Щёкина (когда общественные классы определяются отношением не к средствам производства, а к финансовым потокам). Это, собственно, и есть «фамильон», образованный на «доступе к ресурсу», как подпольный нефтеперегонный заводик у воровской врезки в трубу. Но критики всего этого не прочтут: не хватает пространства между бровками и темечком.
- Не забавляет ли Вас пиксельное мышление ваших рецензентов (например, пиксель «писатель думает о судьбе страны», за который злорадно ухватился Вадим Нестеров)?
- Нет, не забавляет. Потому что я, как дурак, чересчур серьёзно отношусь к профессии критика. Верю, блин, что со мной будут говорить профессионалы, которые читают не в метро и не по диагонали 18 дюймов. Но почти все критики способны глубокомысленно анализировать лишь пустоту – да и ту без Чапаева. Забавляет меня лишь неуклюжая изобретательность, с которой критики выявляют ущербность моих опусов. К примеру, Лиза Новикова, раньше облеплявшая меня пикселями, как депешу марками, ныне исключительно осторожно, избежав любого пикселя, снова обозвала меня бездарем, но по привычке яростного неприятия поспешила бабахнуть первой, как крейсер «Аврора», ещё за месяц до выхода книги. Хочется жалобно воскликнуть: «Э… чем обязан?!» Ну, бесит Иванов, неизвестно, почему, - так плюньте ему на плешь да идите своим путём. Или обидно уходить без мотива? Дескать, являться к вам в гости я не желаю, но для этого мне нужна причина, так что оскорбите меня немедленно! Ладно, оскорблю на будущее. Дура.
Да и Вадим Нестеров, которого я уважаю, как-то разочаровал меня. Он поставил диагноз: когда писатель начинает рассуждать, он перестаёт быть писателем. Обожди-подвинься! Если критик согласен критиковать только писателей, а писатель «не рассуждает», а не рассуждает у нас, к примеру, Дарья Донцова, значит, только её Вадим считает стоящей вровень с его острым пером? В требовании «прекратить это безобразие», обращённом в виде шутки аж к Путину, как-то ненавязчиво мерещится одобрение самоцензуры. И вообще. Критика Вадима строится по принципу: «Иванов свой роман должен был написать вот так и вот так. Посмотрите, люди добрые, чего же навахлял этот идиот!..» А я-то ожидал, что Вадим как критик напишет: «Иванов утверждает вот то и вот сё, но это, граждане, чистый бред, и я вам сейчас объясню, почему». Но Вадиму не хочется лезть в то, что написано; гораздо проще рубить в куски, оправдывая всё неким туманным идеалом в собственной голове. Не я первый начал, потому я и не чувствую вины, огрызаясь. Мне обидно. Просто по-человечески обидно. Я два с лишним года писал роман, перечитал его вдоль, поперёк и крест-накрест, а Вадим говорит, что я, как параноик, увлёкшись своей идеей, написал неряшливо. И пример: в «Блуде» проститутка три раза знакомится с главным героем. Ну и что? У неё десять таких главных героев в день, она всех запомнить не может. Это героиня забывает, что с ней уже знакомились, а не её автор, и вменяемый читатель понимает ситуацию адекватно. Подобные претензии – свидетельство неряшливости чтения, а не письма. Особенно, если ко всему в придачу критик перевирает факты и названия. Но без этого (плюс выдирка из контекста) и критика-то нету. А ляпы… Да, ляпы есть. Я уже нашёл парочку после выхода книги. Но «ляп» - это досадная случайность, а «неряшливость» - свойство системное. Системно же я аккуратен, потому что уважаю своего читателя.
Позиция критика вообще очень выгодная. Особенно в России. Автор пятьсот страниц написал – а критик одну. Автор, ломая руки, чего-то там доказывал, а за критиком всегда последнее слово. Обычно у критиков последние слова лежат на печке, откуда и берутся по потребности. Причём слово это произнести легко, а опровергнуть невозможно. Скажем: «сомнительный сюжет», «неживые герои», «скучный язык». Как прикажете доказывать обратное? Да и доказывать-то уже некому: писательская башка уже отрублена. А сносить бошки – это главная задача в понимании критика. Сносить, а потом плакать: мало в России настоящих писателей!.. Утешьтесь: критиков ещё меньше.
Я недавно читал толстенный сборник бесед со Станиславом Лемом. Лем, человек-солярис, сетует на то же самое. Кто прав? Лема я уважаю больше, чем Лизу… Но всё равно обещаю и Лизе, и всем желающим, что отныне буду писать как можно меньше. Гонорары теперь позволяют.
- Следует ли использовать пиксели рационально? Ведь аббревиатуры Моржова — это тоже пиксели, точнее категории, за которыми стоят сложные процессы. Есть ли границы безопасного применения пикселей? Ведь Моржов использует их как оружие, манипулируя ими в общении как мастер какого-нибудь НЛП?
- Как известно, всё хорошо в меру. Когда не в меру – или не к месту, или не вовремя, - то получается во зло. Классический пример – лекарства. Так же и пиксели, то есть, «единицы смысла», ярлыки, упрощённое до минимума понимание явления. Там, где незачем лезть в дебри, вполне достаточно пикселя. Например - дорожный знак. Неужели нам надо, чтобы при каждом знаке стоял гаишник, тормозил нас и заботливо объяснял, что надо снизить скорость, потому что дальше будет крутой подъём, так как в палеозое здесь произошло столкновение двух тектонических плит, и образовалась гора, а у муниципалитета не хватает денег, чтобы срыть её до основания, ведь налогов собирается мало ввиду того, что наше законодательство не отрегулировано в части налогообложения, поскольку депутатам-бизнесменам из «Единой России» это невыгодно.
А вот там, где нужно глубокое понимание процесса, нельзя лезть с пикселем. Например: «Демократия – благо!». Не всегда благо. Не для всех. Не везде. Не полностью. Вопрос про демократию - сложный, и ответ на него надо согласовывать с реальностью, а не орать, выкатив шары. Мой Моржов умеет использовать пиксели там, где надо, и не использовать их там, где нельзя. Элементарная техника безопасности, здравый смысл. Проблема не в пикселях, а в том, что их используют там, где этого делать не стоит. Истина, в общем-то, прописная. Пагубность «пиксельного мышления» не в самом факте наличия пикселей, а в том, что формат любую мысль превращает в пиксель. И жизнь из-за этого идёт наперекосяк. Моржов сам для себя выявляет механизм функционирования такого смыслового преобразователя, механизм действия формата – выявляет три принципа форматирования всякой мысли в пиксель.
По сути, мой роман – роман о глупости. Как у Эразма Роттердамского. Есть хорошее наблюдение: глупость – это не отсутствие ума, а такой вот особый ум. В чём его особенность и как её использовать социал-демократам? – это вопрос Моржова. Онтологическая перемена статуса глупости – это драма нашей эпохи (не только России). Моржов утверждает, что вселенная превратилась в блуду, потому что субстанциональным стало зло, а не добро. (Именно об этом, кстати, говорил и Конон Шелегин в моём романе «Золото бунта», да кто ж из критиков-то это прочитал? Иванов - Фенимор Купер, про индейцев сочиняет, и больше нет вопросов!). А в такой вывернутой вселенной глупость становится не помехой добру, а орудием зла. Не «бедой», как говорил Гоголь, а угрозой. Поэтому Моржов убивает именно того, кого убивает. Изъясняясь в стилистике Моржова, он отрубает Лернейской гидре не головы, а яйца.
- Действительно ли вы полагаете, что задача всякого достойного мужчины — охватить своей заботой максимальное число достойных женщин? Есть ли в этом дарвинизм, биологический или социальный?
- Если вы имеете в виду «фамильон» из моего романа, то понимаете его чересчур узко. Фамильон – это не гарем. В фамильоне Моржова, помимо трёх его любовниц, состоят ещё девять человек: друг Щёкин, уважаемый Моржовым краевед Костёрыч, шестеро детей и Алёнушка - балда-проститутка, которая «не дала». Я (и Моржов)… мы полагаем, что задача любого человека – помочь максимальному количеству тех людей, которым нам хочется помочь. Которые нам приятны. К которым мы нежны. Это как раз не дарвинизм, биологический или социальный, а нечто противоположное. Это и не коллективизм. Скорее, это что-то вроде частного патернализма.
- И еще — про ресурс. Считаете ли вы, что существует справедливость при получении доступа к нему? То есть, что доступ человека к ресурсу, обеспечивается его, человека, достоинствами. Скажем, ресурс Моржова (так же, как у балабановского Брата, с которым его уже сравнивают) — это деньги и пистолет. Но без моржовского ума и таланта (как и без безбашенной сообразительности Брата) не было бы не ресурса, ни его правильного использования.
- Наверное, я написал совершенно уж непонятный роман… Моржовский ресурс – это живопись, а не пистолет и не деньги. Моржов приватизировал свой ресурс: то есть, заполучил механизм конвертации ресурса в житейские блага. Проще говоря – начал продавать свои «пластины» за большие суммы. Справедливости при доступе к ресурсу никакой нет. Хорошо продаваемый художник может быть и святым, и подонком. Именно это имеет в виду Щёкин, называя Моржова героем. Герой – не значит непременно «справедливый человек». Герой – это тот, кто сумел победить. Не важно, как. Может, Голиаф был несчастным, страдающим от непонимания, оболганным и непризнанным созданием, которого никто не научил правилам общежития (а он так хотел этого!), но эгоист Давид взял и пристукнул Голиафа своим булыжником, а потом на ресурсе этого подвига стал царём иудейским, да ещё и многожёнцем. С точки зрения Голиафа, это венец несправедливости. Так что об этике при прорыве к ресурсу говорить не приходится.
Моржовский ресурс – продажа картин – «этически безопасен»: никого убивать не надо, ведь свои картины ты рисуешь сам. «Внутренняя точка отсчёта», как говорит об этом Моржов. А вот ресурс в виде, например, алюминиевого завода, – это «внешняя точка отсчёта», потому что мы не рождаемся с алюминиевым заводом в душе так же, как с талантом в руках. И этот ресурс «этически опасен», ведь не исключено, что придётся пристрелить пару других героев-конкурентов. Доступ к ресурсу мы получаем через свой «героизм», не важно, благородный он или нет. Если «точка отсчёта» внутренняя – то шансы, что героизм благороден, выше. А дальше, после обретения доступа к ресурсу, уже можно делать всё, что угодно. Можно поднимать страну с колен, как, похоже, хотел Ходорковский. Можно строить фамильон, как делал Ельцин. Можно покупать «Челси». Вольному воля. О взаимоотношении справедливости и доступа к ресурсу написаны и «Борис Годунов», и «Преступление и наказание».

Еженедельник «Книжная витрина» (г.Новосибирск), 25 июня 2007 г.
Валерий Иванченко