НЕ ВСЁ ТО ЗОЛОТО…

Новый роман уральского писателя Алексея Иванова еще до выхода в свет стал событием. Широкая реклама, приглашение автора на Московскую книжную ярмарку призваны были убедить публику: «Золото бунта» - явление в русской литературе.
Действительно, «Золото бунта» и его создателя уже отнесли к золотовалютным резервам русской литературы. После исторической эпопеи «Сердце Пармы» (которая впервые заставила говорить об Алексее Иванове) автор вновь предлагает публике масштабное (700 страниц!) историческое повествование, вновь погружает читателя в уральские дебри и поражает невиданной первозданностью.
Тайна пугачевской казны, упрятанной где-то на берегах Чусовой, оказывается тесно сплетена с судьбой потомственного сплавщика Осташи Перехода. Одержимый одной целью - восстановить доброе имя отца и отстоять свое право сплавлять барки, груженные медью и чугуном, по реке теснин, Осташа проделывает нелегкий путь и преодолевает невиданные трудности. Горы и леса, плесы и перекаты, вогулы и старообрядцы, золотоискатели и заводские мужики, Пугачев и Аввакум, камлания и старообрядческие толки, восстающие мертвецы и любовные страсти, кровь, руда и вода - все здесь перемешалось. Каждая глава - картина. В каждой - своя (локальная) этнографическая тема: горное дело, ремесло сплавщика, спор об истяжании души, языческий быт вогулов, местная легенда, заговор, отчитка (то есть сеанс экзорцизма), эпизод из истории пугачевского бунта и т.д. Обо всем этом Иванов говорит с видимым знанием дела, демонстрируя исторические и краеведческие познания, завидную лингвистическую эрудицию.
Язык романа апологеты «Золота бунта» ставят в безусловную заслугу писателю. И правда, какое богатство, сколько ярких неслыханных слов, неведомых понятий! Что и говорить, непривычно звучащая лексика, коренные названия и имена придают роману тяжести и полновесности, и уже за ними - за всеми этими «бойцами», «порубнями», «шитиками», «скатищами» - идет собственно авторское слово, стараясь попасть в тон, постоянно мимикрируя, подражая, как будто забирая себе часть лексической силы, а потому становясь извернутым, вздыбленным, но не на платоновский, а на солженицынский манер. Вот эта фактура, по мнению апологетов, и была переплавлена Ивановым в чистое золото нового эпоса. Причем с применением «голливудских» технологий.
Кстати, забавно, в какой ряд ставят «Золото бунта». Поминают «Войну и мир» и «Тихий Дон», «Угрюм-реку», «Малахитовую шкатулку» (раз уж Серебряное Копытце прямо упоминается в тексте). Горное дело, старообрядцы, уральские реки и леса (или просто «великие реки и леса» - чем Волга хуже?) не вызывают в памяти романов «В лесах», «На горах», «Золото», «Хлеб», «Три конца», «Приваловские миллионы», никак не связываются с именами Мельникова-Печерского и Мамина-Сибиряка. Хотя в любом случае они ближе, чем «Война и мир».
К слову сказать (если «уральский эпос» иметь в виду), Мамина-Сибиряка действительно пора толково и с шумом переиздать. А то все «Аленушкины сказки» да «Серая Шейка». Ну хотя бы для того, чтобы показать – «голливудские» технологии здесь ни при чем. И не следует искусственно напичканное этнографической мощью письмо (подобно искусственно вздутой экспрессивно-имперской стилистике Проханова) путать с живым художественным словом.
Впрочем, не это главное. Когда читатель будет доедать последнюю ложку семисотстраничной ивановской «затирухи», то есть когда Осташа Переход вновь спустится по реке теснин, когда тайна золота будет разгадана, барки разбиты, враги повержены, воды Чусовой полны утопшими бурлаками, а берега пропитаны кровью злодеев и невинных жертв, когда останется перевернуть последнюю страницу, встретит читателя следующая сцена. Осташа приходит к поруганной им некогда девице, та протягивает ему младенца и спрашивает, какое дать ему имя. «Петр», - отвечает Осташа и вспоминает место из Евангелия: - «Ты - Петр, и на сем камне Я создам Церковь мою, и врата ада не одолеют ее». Это последняя фраза романа. Что тут скажешь? Только руками развести остается.

Николай Александров
Газета «Известия» (г.Москва), 22 сентября 2005 г.