Непщевати убо подобает

Непщевати убо подобает

Шумиха вокруг прозы пермского писателя Алексея Иванова чем дальше, тем больше становится похожей на фарс. Нелепейшая фраза критика Льва Данилкина – «Алексей Иванов - золотовалютные резервы русской литературы» - отпечатана и на обложке «Золота бунта», и на всех рекламных постерах издательства «Азбука». Что следует представлять - подвалы Центробанка РФ или отправившихся на заработки бичей-золотодобытчиков - решительно непонятно. Впрочем, изумительное согласование «Иванов – резервы» имеет свой смысл, несмотря на корявую парадоксальность. Иванов действительно представляет собою странное множество в единстве. На первый взгляд, очень трудно понять, как один человек мог создать наивно-сентиментальную чернуху («Географ глобус пропил»), фантастический экшн («Корабли и галактика») и два «глубоко национальных шедевра мирового масштаба», два «вершинных», как считают многие, произведения русской литературы начала XXI столетия («Сердце Пармы» и «Золото бунта»). «Золото бунта» - книга для нашего времени знаковая, безусловно, однако возгласы критиков - типа «русский Умберто Эко, традиционалист-почвенник» и «русский магический реалист» - резко диссонируют со скромной фигурой автора, милого, трудолюбивого, наивного - и тем симпатичного.
Итак, имеем авантюрный сюжет. Сплавщик и сын сплавщика, бурлак Осташа ищет золото Пугачева, которое незнамо где вроде бы зарыл его батяня. Провинциальная российская глубинка конца XVIII века кишит колдунами, разбойниками и староверами. Осташа - парень неробкого десятка, но и ему сложновато справиться с навалившимися трудностями. Мочилово сменяется мистикой, глубокомысленные беседами о Боге - шаманскими камланиями. Ну, и конечно же - любовь, как же без нее...
Страниц в «Золоте бунта» без малого семьсот. Но это еще не самое страшное. Вся книга написана зубо- и мозгодробительным (как и в «Сердце Пармы») краеведческим сленгом. Похожим образом писали раньше исторические романы про Древнюю Русь, хоть и не с таким тщанием. Тут имеется не просто «ибо», «паки-паки», «иже херувимы», но кропотливая работа со словарями, монографиями, архивными документами: «потеси», «кочетки», «шитики» и сотни других незнакомых словес кружатся в каком-то дьявольском хороводе. Бурлацкое, нищенское и разбойничье арго соседствуют с неизящной героико-мужицкой метафорикой («Лицо бати было твердым и белым, а ветер трепал волосы, обвязанные по лбу тесемкой, и кудлатил бороду - словно стелил траву вокруг валуна. Батя вжал в усы раструб жестяной трубы и крикнул...»).
Все эти языковые прелести действительно создают некий странный визуальный ряд, однако роман Иванова - все же не тот случай, когда текст становится вселенной. Сюжетные и прочие нитки, которыми сшита плоть романа, слишком уж отчетливы. Персонажи как-то слишком сильно напоминают муляжи из краеведческого музея, оживленные с наивной непосредственностью: простодушный герой, который хрясь-хрясь по мордасам, смешные в своей серьезности эротические сцены, припудренные фэнтезийным язычеством.
На полпути до конца романа подумалось: а вот ведь такой текст мог написать именно что тишайший уездный учитель. Тот самый «географ», что в безысходной затхлости провинции «глобус пропил». Влюбленный в свое местечко, сам бывалый сплавщик (сплав - кульминационный момент в «Географе»), засевший в Тобольском архиве за чтение «Дневных записок путешествия» Ивана Ивановича Лепехина и Палласовых «Путешествий по разным провинциям Российского государства». То есть днями штудировал грамоты, рукописи и всякое старопечатье, а по ночам развлекался сочинением безделух в духе экшн-фэнтези. Так что никакого парадокса нет. «Географ», «Корабли» и «Золото бунта» соединяются во вполне органичное целое. То есть архивных материалов уйма, а душа романа «географова». Это плохо? Нет, конечно. Но вопли о «русском магическом реализме», «русской душе» и прочей ерундистике полностью теряют свой смысл. Хотя душа, конечно, есть - и какой же ей быть, если не русской.
Ценность «Золота бунта» мне видится в другом. Роман Иванова - подвиг дилетанта. Не будучи ученым, автором академических монографий, Иванов «оживил» идею - возможно, самую значительную и перспективную в отечественной медиевистике и этнографии. Эта идея, озвученная в начале ХХ века краеведом-этнографом Пиксановым, в постперестроечный период возродилась с новой силой. Имеется в виду концепция «культурных гнезд» - провинциальных культурных центров со своими традициями, своей литературой, своими преданиями, которые в свое время «задавило» Московское княжество. По крупицам собирая в рукописях упоминания о княжествах - Тверском, Рязанском, Полоцком, - мы понимаем, что эти самые провинциальные центры были первичными ячейками общерусской культуры. Что касается Перми, реанимируемой Ивановым, то она всегда представляла интерес чуть ли не первостепенный. С одной стороны, это местность, где язычество и христианство переплелись невероятно сильно. С другой стороны - пермская культура не стерлась напрочь, как это произошло с другими местечковыми культурами. То есть и без «Велесовых книг» и самозваных даждьбожьих внуков, тут можно копать до бесконечности. В этом смысле, популярность и раскрученность исторических романов Иванова может прийти на помощь традиционной науке, вместе с литературой попавшее под гибельное влияние европейских поделок, повествующих о сенсационных утраченных манускриптах, «именах розы» и «киприановых пирах».
Более того, сейчас, когда распад России не кажется уже столь невероятным, местные традиции могут возродиться из пепла - иного выхода в случае распада, по большому счету, не остается. И в этом смысле «Сердце Пармы» и «Золото бунта» - первые ласточки. То, что История (именно с большой буквы) у Иванова наполовину выдуманная - сути дела не меняет, предания они на то и предания, фэнтези она на то и фэнтези. Другое дело, что несколько вычурный, стилистически неровный, а иногда и откровенно нелепый язык Иванова может сослужить писателю медвежью услугу в будущем. Между тем, реконструкция речи древности и превращение ее в язык художественного произведения таят в себе бездну возможностей. Но трудам Иванова следует воздать должное, на сегодняшний момент он - одиночка.

Владимир Иткин,
Еженедельник «Книжная витрина» (г.Новосибирск),1-14 ноября 2005 г.