КНИГА ЧУСОВОЙ

КНИГА ЧУСОВОЙ

 «- Чусовая пошла, братцы! – радостно крикнул он. – Вставай!
- Дай отоспаться, старый хрен… - недовольно проворчали из темной вонючей горницы. – Завтра  на погрузку.
- Эх вы, чусовляне! – с досадой сказал Кафтаныч. – Зипуны! – И захлопнул дверь».
Чусовая пошла! Распахнулась ее книга, на страницах которой страсть и тайны, морок и легенды, гибель и поиск истины. Так что отоспаться не получится ни читателям, ни критикам, ни книгопродавцам.
На Московской международной книжной ярмарке в сентябре этого года издательство «Азбука» представило новый роман Алексея Иванова «Золото бунта, или Вниз по реке теснин». Более чем успешная презентация, пристальное внимание прессы, многочисленные критические отзывы. Жаль только, что большая часть рецензий вызывает в памяти «сводки описания» внешности одного известного героя из другого русского романа – то ли был он гигантского роста, то ли маленького, то ли на правую ногу хромал, то ли на левую… Сводки, данные, «когда, откровенно говоря, было уже поздно» и вызывающие изумление. Так и хочется сказать: «Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал»!
Многие рецензенты словно не заметили вторую часть названия романа и, увлекшись «золотом бунта», не удостоили своим вниманием «реку теснин». Что и говорить, это словосочетание в изготовленную критиками для романа схему не укладывается, выходит из берегов.
А такая ловкая, лихая, удобная схема предложена: роман-блокбастер, сюжет, крепко сбитый по голливудским стандартам, а герой – этакий терминатор, сокрушающий все на своем пути. Сравнение приятное во всех отношениях, а главное, понятное всем. Мы ведь по Голливуду большие специалисты! Жаль, искренне жаль, да ничего не поделаешь. При всем нашем уважении к американскому «патриотическому кино» приходится признать, что всемирная «фабрика грез» ни при чем. Роман Алексея Иванова похож на ее прославленные стандарты так же, как Урал на Калифорнию, горячая кровь - на кетчуп, живая река - на минералку в пластиковой бутылке.
Все мы слегка отравлены продукцией неутомимых американских кинематографистов и их отечественных подмастерьев и твердо знаем: если в книге где-то спрятан клад, герой обязан его искать, найти и не сдаваться. А ничего подобного! Герой романа А.Иванова Осташа Переход не то, что клад не ищет, он уже слышать о нем не может. «Капитан говорил, а Осташа даже дышать начал через раз, наливаясь яростью… Почему все одинаково? Почему при первом же слове о царевой казне с ним, Осташей, сразу начинается торг? Хоть Конон с Калистратом, хоть капитан Берг – один и тот же разговор… Коли батя казну спрятал, то Осташе искать ее, чтобы отдать, все равно, что душу располовинить и дырнику подарить. Возможно ли от души половину оторвать?».
Не желает Остафий Переход пугачевскую казну искать. Он хочет душу сохранить, пройдя рекой теснин, доброе имя вернуть, и, прежде всего, доказать, что он сплавщик.
И главный противник героя Колыван Бугрин вовсе не кладом интересуется, от золота он и прежде отказался, когда само в руки шло. Если Осташа отчаянно бьется с врагами, судьбой и с самим собой, чтобы душу сохранить, то Колыван, душу уже потерявший, мечтает лишь вернуть ее, а там – пусть смерть.
А клад? Что клад… Это не вам не «Остров сокровищ», не «Копи царя Соломона», не «Золото партии», не «Достояние республики». Золото лишь разбойников Гусевых да полоумного пытаря Бакирку волнует. А никак не героя и не читателя романа. Лежат два бочонка на Гусельном, и пусть себе лежат, не жалко. Есть дела поважнее! Осташа не пытарь, он – сплавщик.
Слово в романе важное, и значений у него много. Потому что сплавщик – это не тот, кто, стоя на скамейке, в жестяную трубу кричит бурлакам команды и баркой управляет, а тот, кто знает реку, как книгу, прочитанную и полюбленную в детстве, кто ведет свою барку, не поддавшись искушениям, бесам душу не отдав, кто не только зрением и знанием, но шестым чувством, нюхом, любовью находит путь в теснинах и кого ждет где-то Неназванный боец погибели, только ему назначенный. Сплавщик – это дар, а дар всегда испытание. Он такой один из многих, и судьба его этим даром определена, ничего тут не поделаешь. Первые три части романа написаны с таким мучительным напряжением, потому что не дают люди и обстоятельства Осташе свое предназначение исполнить, к своей судьбе прорваться. Уже и читатель измучен, но ведь так оно и есть, все как в жизни, нелегко сплавщику доказать, что он сплавщик. Когда же, наконец, всходит Осташа на свою барку, радостно и мощно несется весенняя вода в реке, караванный вал судьбы. «Книга Чусовой была давно прочитана Осташей и заучена наизусть, а все равно оставалась новой, понимаемой заново, как притча из Священного писания. Но река несла, и не было времени порадоваться своему знанию. На сплаве вообще нет времени гордиться собой».
Этот караванный вал и движет роман стремительно и неудержимо, от препятствия к препятствию, от бойца к бойцу, от тайны к тайне. Ритм весенней воды и есть ритм романа. И, конечно, после той дистиллированной жидкости, несколько химического происхождения, которую последние десятилетия упорно предлагают читателю в качестве прозы, роман Алексея Иванова с его бешеным течением жизни попросту ошеломляет. Сюжет развивается так быстро, что ни герою, ни читателю некогда дух перевести. Должно быть, отсюда и возникает у критиков несложная ассоциация с Голливудом – если быстро, значит, американское кино, если медленно –  отечественный сериал. Но сюжет в романе не сделан, не пригнан, не построен, он прожит и пережит, с болью, с мукой, со страстью. И так же читается, должен читаться. В книге все живое, свое, узнаваемое, по-настоящему русское.
Но чтобы пройти реку романа, его обжигающую ледяную воду, его течения и переборы, надо довериться сплавщику. Он один знает все ловушки. А ловушек в романе много.
Язык. Автор знает очень много слов, да еще и свои придумывает. Но стоит вслушаться в звук, чтобы стал понятен смысл, чтобы заговорило время. И не нужен никакой словарь читателю со слухом к родной речи, чтобы услышать болтовню и байки Федьки Милькова и пьяное бормотание его друга Спирьки, лукавые речи Конона, насмешки Нежданы, шепот бурлаков у ночного костра, голоса Шакулы, Бойтэ, капитана Берга, попа Флегонта, самого Осташи и, светом проходящего через весь роман, сгинувшего под бойцом Разбойник лучшего сплавщика Чусовой Петра Перехода.
Время. Роман исторический? И да, и нет. «Времена шатки – береги шапки» – гласит русская пословица. А в романе времена не просто шатки, страшны – всего четыре года после пугачевского бунта. Народ взбаламучен. «Пугач закон отрешил». Но беда в том, что в России вечно всего четыре года после чего-нибудь. И потому никого не удивляет, что «на ночной стук в ставню сначала ружье из запечья вынимают, потом спрашивают, кто пришел».
У Алексея Иванова безупречное чувство времени. Он доказал это не только «Чердынью - княгиней гор», но и повестью «Географ глобус пропил» (в последнем случае свидетельствую как современник). И ритм времени он всегда угадывает правильно. Межеумочное безвременье в «Географе», эпическое течение в «Чердыни», неудержимый бешеный поток в «Золоте бунта».
Мороки вогульские. Мление, в котором сгинула горная стража. Истяжельчество. Ургаланы. Пугач с отрубленной головой. Это как «оборотная сторона реки», о которой говорят бурлаки в главе «Сплавщицкая тайна», одной из важнейших в романе. Есть она, эта сторона, ничего не поделаешь, и выбраться с нее можно лишь чудом. Но сама река одна, просто перемешиваются разные ее течения. И для героев, и для читателей романа одинаково реальны оказываются обе стороны реки, оба мира. Риск для автора был немалый. Но как суровые нитки Бойтэ, оплетенные между трех деревьев, спасают от мления, так абсолютная страшная достоверность всего происходящего спасает читателя от мистических ассоциаций и, кажется, должна бы защитить автора от сравнений с Толкиеном и другими классиками и не классиками жанра фэнтези. Какое уж тут фэнтези, если у читателя мороз по коже, и что-то на уровне генетической памяти отзывается на слова Шакулы: «Не было до Ермака скал на Чусовой»…
Герой. Названый в одной критической статье терминатором, Осташа - совсем еще молодой человек, почти мальчишка, выросший в страшное время, хлебнувший жестокости и несправедливости, только что потерявший отца. Злой, как многие мальчишки любого русского лихолетья, смелый отчаянной мальчишеской смелостью. Но, прежде всего, герой страдающий совершенно по-человечески и по-русски, не от холода или голода, а от одиночества, непонимания, стремления свою правду доказать и предназначение жизненное исполнить. Он отчаянно кричит людям: «Я сплавщик, сплавщик!». А его и не слышит никто. И любовь его к Чусовой смертельна, он знает это, потому что и его ждет где-то Неназванный боец. Он, по доброй русской традиции, стремиться понять истину, не золотую, не серебряную – свою.
Мысль. Пушкин говорил: «Проза требует мысли и мысли». И проза Алексея Иванова этому условию отвечает. Ткань романа плотная, густая. Это раствор перенасыщенный не только событиями, но и мыслью: о народе, о таланте, о правде, о душе, об истории, о человеке, о Божественном промысле… Иванов не экономит, из его романа любой нерасточительный литератор сделал  бы два романа, если не пять. С отвычки трудно, не сразу и переваришь.
Но ведь это все и делает роман романом: язык, герой, сюжет, чувство времени, мысль. Роман система сложная, многоуровневая. Это блокбастер можно без проблем разъять на составные части, как автомат разобрать. А «алгеброй поверить гармонию» не так легко.
«Музыку я разъял как труп», - говорит пушкинский Сальери. Алгебра ему дается, а жизнь - нет. И ужасно, конечно, раздражает, когда вдохновение осеняет голову какого-нибудь «гуляки праздного». Жизнь полна несправедливости!
Господа критики – люди серьезные. Они все еще снисходительно похлопывают Алексея Иванова по плечу, свысока хвалят, любя журят, жизни учат, хотят помочь, ободряют. Они-то лучше знают, как можно писать, а как нельзя. Не знаю, как Алексею Викторовичу, а мне, человеку несерьезному, это напоминает его же раннюю повесть «Земля-сортировочная». Там герой – мальчишка, описывающий события галактического масштаба, разыгравшиеся на его родной сортировочной станции, чтобы помочь читателю, после каждой главы выдает «подтекс»: он точно знает, как должны, например, жить, а как погибать положительные герои, и как отрицательные, знает, что чудо «антенаучно», и что если этого самого «подтекса» мало, то «любители элитарнова чтенея повесь могут не дочитывать», и предполагает «подтекс», чтобы его вообще заметили, обозначать галочками или крестиками.
Может быть, чтобы отличить настоящий русский национальный роман от голливудского блокбастера, тоже нужно где-нибудь ставить крестик? Трудно сказать, что еще должен сделать Алексей Иванов, чтобы мы увидели свою страну, услышали свой язык, разгадали смысл своих легенд и своей истории, поняли, что «Чусовая пошла»! Может быть, все-таки стоит уже проснуться, встать и поглядеть на ледоход, чусовляне?

Ксения Гашева
Еженедельник «Пермские новости», 27 октября 2005 г.