БЛОКБАСТЕР

БЛОКБАСТЕР

Именно так, а не скромным «бестселлер» следует именовать прозу Алексея Иванова, взломавшую российский книжный рынок историческим детективом «Золото бунта, или Вниз по реке теснин».
О новом романе пермского писателя, почти единогласно признанном главным событием Международной московской книжной ярмарки и потенциально лучшей книгой года, уже написаны десятки блистательных рецензий – и апологетических, и сдержанно-негативных. Не редки откровенно пафосные признания: «Алексей Иванов – один из тех, кто создаст славу русской литературе в XXI веке». Некоторые рецензенты всерьез причисляют автора «Чердыни» и «Золота» к сонму создателей национального эпоса – «Войны и мира», «Тихого Дона». С той только разницей, что событийно и идеологически масштабные романы Иванова написаны с учетом современных – мультимедийных – эстетических и читательских установок.
Многие цитируют Льва Данилкина: «Иванов – золотовалютные резервы русской литературы, отформатированные по голливудской матрице». Иные же с горечью и иронией изобличают как раз чрезмерную «голливудщину», пристрастие к визуальным спецэффектам, искусственные конструкты, натягивающие складки романного полотна, профессиональную «сделанность» прозы, только с виду живой и первозданной. Собственно говоря, экспертная полемика, не утихающая с момента публикации романа «Чердынь – княгиня гор», бьется об один-единственный наболевший вопрос: проза Иванова – это большая-серьезная-настоящая литература, или (хотя и очень высокого качества) чтиво? Или же что-то еще, прежде небывалое в русской традиции? Недаром, кстати, говорили о близости к Толкиену: изъятый из небытия, искусственно созданный мир. Но ведь не просто вымысел, а полнокровная и живая пермская чудская мифология, сама плоть древней, темной для нас самих истории – ощутимая настолько, что, кажется, прорастает сквозь тебя, одушевляя и поймы рек, и остатки нашей немой угрюмой Пармы.
Феномен прозы Алексея Иванова, наверное, можно сравнить с тем, как если бы пришлось увидеть живого мамонта, клонированного из костной ткани всем в Перми известного скелета. Почему нет? Когда-то живое – и сегодня не мертвое. Привыкли же к чудесам технологии. А Иванов в литературе – супертехнолог и суперпрофессионал. На глазах – из архивной древности, из словарного термина – в тексте по ребрышку вырастает просмоленная барка, слово за словом – потаенная молитва «Несгубимая Лодья» ( читай: несгубимая душа), из людского перетолка рождается огненная купель раскольничьей идеологии. Из каких-то бумажных чертежей выстраивается заводской поселок – причем не музейная Хохловка, а живая жизнь – целостная, «будто обтертая», причем в таких нюансах и художественно убедительных подробностях, что – веришь.
Хотя сам автор верить ни в коем случае не призывает: «Мои романы – это /…/ исторический поп-арт». Художественные инсталляции. Романные экранизации авторского видения, страстного и ироничного, с более чем уместным фантазийно-мистическим фоном.
Чего стоит одно лишь явление Пугачева! Почти в стиле анекдотов Хармса: Пугач «смеялся и все наклонял, наклонял голову к плечу. Не прекращая смеха, вдруг привычно поправил голову рукой, как шапку». Или – неупокоенный дух старого солдата Ефимыча глухо молит из заваленной шахты: «Позови…»
В «Чердыни» мистическое марево, наклодованное шаманское мленье, растекшееся по роману, воспринимается вполне реалистично: на стыке мощных миров и мутирующих этнокультур возможно все. В «Золоте бунта» элементы мистического триллера носят, пожалуй, более декоративный характер, хотя и здесь их прочные фольклорные корни очевидны – столько страха впиталось в «коллективное бессознательное», что веришь в три души шамана Шакулы, в раскольничий толк об «истяжении души» - отделения ее от тела с целью спасения от грешных деяний плоти (в одном из интервью А.Иванов уточнил, что это восьмое христианское таинство, приписанное в романе старообрядческой секте истяжлецов – его чистая выдумка).
Собственно говоря, ответ на судьбоносный вопрос: так «большая» это литература или «не очень», зависит только от самого Алексея Иванова. Более того, вопрос существования этой «большой литературы» и ее модификаций зависит сегодня от ему подобных. Потому что Иванов может все. Потому что, невзирая на критиков и читателей, а просто в совершенстве владея словом, образом, ритмом, пластикой идеологии и сюжетной ситуации – он может написать, что захочет…
В «Золото бунта» Иванов захотел написать детектив. В общем-то, это нормально: Достоевский тоже, как известно, писал детективы. Правда, плохие. Алексей Иванов написал очень хороший детектив. Детектив блистательный, как чусовские пески-сверкуны (где он только взял этот «песок-сверкун» и сотни других редкостных, не повторяющихся в романе сравнений и эпитетов по поводу Чусовой и окрестностей?), брошенные в подножие жанрового совершенства. Приключенческий детектив в захватывающем ритме, с твердым, как скала-боец, и независимым характером героя-сплавщика – Осташи Перехода, преодолевающего умопомрачительные испытания ради спасения своей живой души и честного имени погибшего отца; оставляющего за бортом не только человеческие жизни, но и мистические искушения на предмет собственной персоны – и вогульская колдунья обещает герою: «Ты Хозяин Чусовой, ты Пёс, бегущий по завтрашнему следу», и Конон, предводитель истяжлецов, сулит Остафию духовное владычество – а Переход остается верен своей сугубо человеческой судьбе, отформатированной в «Золоте бунта» под детективную развязку.
Поэтому того, кто ждет от нового романа историософской идеологической глубины и «подлинности», должна предупредить: в нем все это есть, но – в рамках избранного жанра. Предупредить стоит, потому что, наивно доверившись автору «Чердыни», терпеливо и бережно вслед за главным героем, князем Михаилом, проведшему читательскую душу сквозь дикую лесную тьму, чудскую нежить, страсти крещения землей, водой, огнем, мечом и кровью, - новому роману отдаешься без боязни, и, уже с удовольствием преодолевая первые страницы «фирменной» для Иванова этнографической терминологии, кидаешься в мощное, полноводное течение, наивно полагаясь на заступничество Осташи Перехода. Но в конце пути эти читательские ожидания оказываются непредсказуемо и жестоко сокрушены автором, подобно тому, как по наитию и одновременно волевым решением разбивает о скалу-боец свою барку молодой Переход, зная, что на барке остался десяток поверивших ему бурлаков, которые, скорее всего, погибнут в бешеном течении Чусовой. Но, возможно, успеют понять, что доверились они – в отличие от наивного читателя – не сплавщику, а собственной судьбе, то есть – некого винить. (Правда, на совести Остафия повисла гибель преданного Никешки – но, во-первых, Никешка на то и беззаветный друг, чтобы простить, во-вторых, чистая совесть в этом романе не равна живой душе).
Не исключаю, что чувство опустошения, интерактивно настигающее читателя (не факт, что каждого) на последнем уровне, то есть в финале – после того, как козни врагов разоблачены, сами враги уничтожены, пугачевское золото найдено и доброе имя Переходов отмыто от сплетен, - запрограммировано самим автором, решившим на полном ходу остановить свой головокружительный аттракцион о твердь библейского откровения: «И Я говорю тебе: ты – Петр, и на сем камне Я создам церковь мою, и врата ада не одолеют ее».
В голливудских фильмах на этом месте обычно полощется американский флаг. Что, между прочим, полезно для осознания национальной идеологии.

Анна Сидякина
Еженедельник «Новый компаньон» (г.Пермь), 4 октября 2005 г.