ЗВЕЗДНАЯ ВОРГА

ЗВЕЗДНАЯ ВОРГА

В Пермском книжном издательстве вышла солидная книга молодого писателя Алексея Иванова с плотным названием «Чердынь – княгиня гор». Как определить ее жанр – не знаю. Иванов, по известным словам Тынянова, начинает там, где кончается документ, добавим – где кончается и легенда, и предание, и сказка. И ведь все у него срослось, выражаясь современным языком! Он черпает из колодца, и чем больше достает из него, тем более воды прибавляется. И бездна приоткрывается.
В книге нет броской фразы («В белом плаще с кровавым подбоем…»), но стиль – точен, музыкален, он несет вперед действие, обходя островки штампов. Нина Горланова по телефону: «Прочти маленький яркий кусочек!» - и я не мог найти такого. Книга – монолитна, и чтение по кускам почти ничего не дает. Год назад в «Звездочке» я прочитал большой отрывок, и у меня создалось ложное впечатление о романе – что-то домнинско-шишковское; ламия – да это же та же Синильга из Угрюм-реки. Только объемная публикация в альманахе «Кама» дала некоторое представление о мощи романа, который я никак не могу отнести к «фэнтези»; на мой взгляд это что-то вроде «магического реализма».
Флобер писал: «О достоинстве книги можно судить по силе тумака, который от нее получаешь, и по количеству времени, какое нужно, чтобы прийти в себя». «Чердынь – княгиня гор» - роман долговременного действия. Он обрушивает на читателя огромное количество имен, названий, незнакомых слов, и кажется – ну никакой словарь не поможет! Но когда погружаешься в книгу, вдруг замечаешь – ты сроднился с этими прелестными словами – хумляльт, ламия, роччиз, керку, иттарма, тамга, и словарь не нужен, и никакая карта не нужна, и вдруг встает из хаоса великая страна, подобная фолкнеровской Йокнапатофе. Эта страна обозначена полустраничными списками: Бондюг-Сурмог-Пянтег, Покча-Акчим, Майкор-Пыскор-Искор, Редикор-Янидор-Губдор, и, подобно автору, получаешь удовольствие от одних этих перечислений. Особенно нравится Иванову слово «Искор» - по тексту оно искоркой вспыхивает: первая звезда, искорка Полюда. Не знаю, есть ли Пуррамонитурр у зырян, или это взято у Андерсена, или это так здорово придумано. И еще – Торре-Порре, Рува-дува, Лёшки-плёшки, Воруй-Махар!
Этой стране – «многолукавой, премудрой и грозной парме» Алексей Иванов придал объемность, введя координату времени от самих ящеров-мамонтов до конца седьмого тысячелетия по тогдашнему счету.
Наши знания о Пермской Атлантиде – «Повесть временных лет», да летописи – Вычегодско-Вымская, Новгородская, Устюжская - совсем немного дают для реставрации той жизни. Ведь свидетельств, скажем, о древнем Риме у нас куда больше, чем о родной земле. Светоний в «Жизни двенадцати цезарей» дал представление о юморе той эпохи: «Ты в моих руках, Африка!» - воскликнул Юлий Цезарь, когда оступился и упал на землю, сходя с корабля. Сцена у Рубикона поражает своей объемностью. Цезарь, обращаясь к воинам, показал на палец левой руки, заверяя, что готов отдать свой перстень защитникам. Дальние ряды, которые не слышали говорящего, приняли знаки за слова, и пошла молва, будто он обещал всем всаднические кольца и четыреста тысяч сестерциев. Именно такие сценки, а не даты пунических войн из школьных учебников, переносят нас в то время.
Перо Алексея Иванова заряжено живой водой. Он сам воссоздает давно прошедшее время. Люди у него – живые. Они уходят из жизни, но все равно остаются в романе, в нашей памяти. И вспоминается мудрое понимание северными людьми полярного сияния как отблеска костров, которые жгут предки, поменявшие миры, другими словами, верхние люди.
Иванов – сталкер в открытой им стране. Оленю надо подпилить рога, чтобы удобнее держаться. Мы видим щербатый котел, слышим шорох зернотерки, радуемся первому русскому хлебу на Пелином поле – наперекор всему. И проза начинает звучать как стихи:
               Серебряный медведь на алом поле,
               Несущий на спине евангелье и крест.
«Котик-братик! Котик-братик!.. Несет меня лиса за темные леса…» - мама покойная пела для княжича Миши, а тот уже маленькому брату Васе. Через много лет беспутный Васька («быстро напился, но упасть все никак не мог»), после безумного похода по туманам-озерам, умирающий, запел эту песенку, которую каждый из нас знает, и это – как отблеск костра предков – «Котик-братик, котик-братик…» В самом конце романа маленькая Аннушка поет эту песенку…
Фамилии – Мошев, Паклин, Востров, Неганов – тоже несут на себе отсветы костров предков.
Быт в романе преображен. Если ключник в кладовухе не до конца окно заволок, то ночью кот чуть не лопнет, сметаны обожравшись. Непорядок, потому что «хозяин не тот, кто с державой, а тот, кто с поживой». Чердынь, зажатая между московитами, татарами, вогулами, новгородцами – сама как маленькая Москва со своими семью холмами, Кремлем с башнями – Спасской, Тайницкой. Чердынь – далеко от Москвы, где «бездна праздного народа», где «боярская усадьба больше чердынского острога». Чердынцы уже и не поймешь – русские ли, пермяки ли, зыряне ли – живут естественно, они слышат, как трава растет, а какой-нибудь ушкуйник презрительно цедит: «Дремучие людишки, на кукиш молятся, от жабы совета ждут. Ворота на засове, а забор псы подмыли». Ничего не получится, если действовать клерикально-партийным нахрапом, силой, как лжеапостолы: «Идолов – в плети, как Володимер Перуна, а людишек лаской, приветным словом охватим… К первым снегам и крещение…»
И Вольга просит князя Федора Пестрого: «Не хочу в Москву… Здесь хочу остаться, жить здесь… Навсегда…» Так чеховская Ирина Прозорова в конце концов не в Москву поехала, а на кирпичный завод…
Иванов никого и ничего не идеализирует. Он не боится писать даже о том, о чем нельзя писать – о людоедах, о болотах людоедов, о чем и Сергей Есенин не смог написать в «Емельяне Пугачеве». Поразительна сцена, когда Васька хоронит ушкуйника: мечом рыхлит землю и шлемом выгребает ее. В книге много крови, много смертей, и все время вспоминалось пастернаковское стихи, написанные по ивакинским, всеволодо-вильвенским впечатлениям, когда он птицу убил походя:
             Дай мне подняться над смертью позорной…
Кстати, описания Мертвой Пармы напоминают умирающие стоя деревья в романе Пастернака «Доктор Живаго» (глава «Рябина в сахаре»), а огонек лучины в чердынском оконце знаменитую февральскую свечу, протявшую круг в замерзшем окне.
Действие книги динамично, кинематографично. Кажется, что в руках автора не перо, а видеокамера. Напряжение в книге нарастает от части к части. Лишь в конце на какое-то время воцаряется спокойствие («… на Чулмандоре теперь не стреляют») перед финальным всплеском, перед смертью князя Михаила Вереинского.
Вот повторяющийся образ тишины: «Вода плескалась у камней, вспыхивала пятнами, и солнечные тени сплетались на разноцветной гальке отмели, и речное дно вдруг напомнило князю лучезарные смальтовые мозаики Киевской Софии, которые так завораживали его в детстве».
                Тишина – ты лучшее из того, что слышал.
 Ивановых в литературе много. В фильме «Падение Берлина» героя, поднявшего знамя над рейхстагом, зовут как раз Алексей Иванов. И хотя реального солдата звали по-другому, участники штурма вспоминали, что того бойца, что поднял знамя, звали как раз Алексей Иванов.
О чем думается после прочтения книги нашего Иванова?
О том, как труден путь Добра.
О том, что у каждого своя правда, поэтому надо доверяться жизни.
О том, что нельзя доставать зарытый в священной роще горшок войны.
О том, что есть общая судьба, и не обо всем можно сказать словами.
О глуши, о тишине, о великой удаче жить «на краю мира», на пермской земле, в Перми, чье имя означает «Дальняя земля».

Семен Ваксман
Газета «Звезда» (г.Пермь), 22 мая 2003 г.