ГИПЕРБОРЕЙСКИЙ ПРОРЫВ

ГИПЕРБОРЕЙСКИЙ ПРОРЫВ

Прочитал роман Алексея Иванова «Чердынь – княгиня гор» и чувствую, что надолго не избавиться от мощной, страстной симфонии холодных снежных ветров, свиста вогульских стрел, звона мечей, ратных криков, дыма и огня пожарищ, кровавых пепелищ. А также от светлой журчащей музыки перекатов прохладных рек среди скалистых берегов нашего древнейшего края. Откуда эта свежая принципиальная мудрость жизни и поэзия верований, как явь сквозь сон под утро?
Алексей Иванов, молодой пермский писатель, относится к тому поколению тридцатилетних, которого мы совершенно не ожидали. Все наши размышления связывались в основном с потерей традиций и безнадежным будущим отечественной литературы, поскольку на пути этого поколения были нагромождены горы всяческих пост-измов. Но они обошли эти нагромождения, а то и попросту их не заметили. Мне вспомнилось начало статьи Ирины Тарасовой о романе «Самозванец» Михаила Крупина, сверстника Алексея Иванова: «Ишь чего удумал – буду царем на Руси! Ведь это ересь? – восклицал пушкинский патриарх Иов, сердясь на Гришку-самозванца». И мне хочется вслед за наивным персонажем воскликнуть по поводу романа-дилогии Михаила Крупина: «Ишь чего удумал – написать современный роман, не вылезая из семнадцатого века!»
Я бы хотел как-то обозначить общую черту творчества талантливых и смелых тридцатилетних ребят: это прагматический романтизм, который ничего общего с традиционным романтизмом не имеет. Прагматический романтизм – всего лишь художественный метод, что годится для любых жанровых воплощений в реалистическом направлении, так же, как фэнтези, когда фантастическая сверхреальность работает на реализм в гораздо большей степени, чем на модернизм и постмодернизм.
Первое, что отделяет Алексея Иванова от многих (наверное, от всех). – это что нет во всем его романе на пятьсот с лишним страниц ни одного комментария, тогда как в тексте полно «пермяцизмов». В этом отношении он близок только одному у нас писателю – Владимиру Личутину, который писал свою прозу исконно русским северским языком, чем поначалу отпугнул от себя немало читателей и критиков. Но он мог только так мыслить и писать, и не виноват в том, что мы все очень дружно постарались забыть свой родной старинный язык в угоду всяческим эсперантным международным течениям. Иванов прав: древнеприкамских слов (или, как я их назвал, «пермяцизмов») в романе столько, что каждую четверть страницы пришлось бы отдать комментариям – что бы это был за роман? Да и объяснения слов уводили бы нас от поэзии их звучания,, божественной таинственности. Впрочем, роман написан так, что читатель вскоре вполне может сориентироваться, о чем идет речь. Автор сразу умеет заинтересовать (причем не заинтриговать, а именно заинтересовать) исторической ситуацией – а с ней никогда не шутят. Ситуацией, предшествующей войне в Прикамье, о которой мы не все хорошо знали, но которая велась по тем же правилам, что и все локальные войны на нашей грешной земле. Это и сближает, в первую очередь, роман Алексея Иванова с вековыми прописными истинами, касающимися самых больших и страшных проблем, которые были присущи всей древней Руси с ее не совсем русскими окраинами.
«Русы-новгородцы – давние наши враги, - сказал Асыка (вогульский князь из Пелыма – Г.М.) – а давние враги – это почти друзья. Как и всем прочим, им нужны были наши богатства. За эти богатства они честно платили кровью и уходили. Но московитам кроме наших сокровищ нужна еще и вся наша земля. Они шлют сюда своих пахарей с женами и детьми, чтобы те своим трудом и кровью пустили в землю свои корни. Если они сумеют это сделать, выкорчевать их отсюда станет невозможно, потому что земля наша каменная, и их корни обовьются вокруг корней».
Да, кто-то шел в Прикамье (верховья Камы) с войной и разором, а вот рязанец Нифонт принес и посеял хлеб… Но больше всего неприемлемо для аборигенов было христианство. Асыка говорит шаману: «Мечи мы можем отбить, а с богами человеку никогда не справиться. Если мы покоримся богу московитов, то у нас не будет ни родных имен, ни песен, ни памяти, ничего».
С богов-то все и началось. Христианские миссионеры вовсе не предполагали какого-то освоения края, а напрямую – колонизацию его. Потому и речь вогульского князя выглядит достаточно обоснованно. И было над чем подумать самому достойному и прозорливому шаману Мертвой Пармы. И он подумал о далеком прошлом: «Появились прогалины, на которых лежали полуистлевшие идолы легендарного народа Велмот-Вор, ушедшего с земли более тысячи лет назад. Этот народ поклонялся богам хаканов и хонтуев (князей и воинов – Г.М.) – страшным звероподобным чудовищам с почерневшими от жертвенной крови клювами, рылами, когтями, пастями».
Но откуда взялись эти люди тысячу лет назад в верховьях Камы? Действие романа происходит в 15 веке, значит, шаман говорит о 5 веке нашей эры. Это время скифо-сарматов, время Аттилы, гуннов (или хуннов). От них совсем недалеко до хотуев, хаканов и хантов. Уж не отставшие ли от войска Аттилы воины пробрались в Прикамье? Скуластые, воинственные? Племена не тюркского и не славянского происхождения? Вогулы, ханты, манси?.. А пермы, по-моему, это нечто иное: коми-зыряне, марийцы, удмурты, и до карело-финнов или финно-угров. «Пермская чудь» и «чудь белоглазая»? Или венгры? Ведь доказано давно,, что народности в верховьях Камы говорят на языке, созвучном венгерскому. Может, речь идет о бывшей большой цивилизации Ариев, рассеянных после потопа? Алексей Иванов пишет о речке Арии, возле которой пришлось заночевать ватаге князя Василия. Поминает он и Заратустру, самого знаменитого ария, который, возможно, родился возле устья Чусовой… Ведь не один же он родился. И кто-то же его родил. Упоминает Иванов в романе и «глинобитные круглые города», людей, живших там, неизвестно откуда пришедших и неизвестно куда ушедших, упоминает и речку Синтуру, откуда опять же рукой подать до настоящей, нероманной речки Синташты. Это и ведет меня к той же гипотезе: пермы, «пермская чудь», финно-угры – далекие потомки арийской цивилизации. А вогулы, ханты, манси из более позднего периода, хотя название народа Вельмот-Вор сильно отдает Пермью… В дивной речи шамана о священных устах, с которых к нам долетают слова вечности, сколько родных созвучий для каких-нибудь ирано-индийских племен или карело-финнов!
И опять говорит Асыка: «Русов надо гнать, пока еще не поздно, надо убить их жен и детей, стереть их города, изжить даже память о них! Ты говоришь: пусть приходят, если не помешают. Но каждый их кол, вбитый в нашу землю, - это кол Омоля! Вспомни: когда Ен и Омоль делили землю, Омоль выпросил себе кусочек в один шаг, чтобы хватило только вбить кол. Но из дыры от него вылезли все духи зла, которые и сейчас льют реки крови!» Это неглупая и, несмотря на жестокость, даже красивая философия. Но – недальновидная. В ней есть княжеское высокомерие язычника. Однако умеет Алексей Иванов увидеть в жизни наряду с жестокостью и поэзию преданий, что не противоречит действительности тех времен и событий. Он умеет по-писательски вжиться в любой образ, абсолютно не напрягаясь, даже с каким-то изяществом опытного, умудренного человека, как бы играя и рискуя только по правде, по естеству, обладая несметными богатствами художественных миров.
Жестковатая, но пластичная, реалистично-знаковая, раньше сказали бы – символическая, смелая, а иногда, можно сказать, ухарская проза не теряет художественных ориентиров, она несет в себе мудрый психологический сплав, представляющий писателя как знатока родины и любви к ней. Той любви, когда знают, за что любят.
Замысел книги очень неординарен, он далеко не исчерпывается «Чердынью – княгиней гор». Судите сами. «Когда Полюд той памятной ночью поставил на стол Золотую Бабу, все, кто был в горнице, - сам Полюд, князь Ермолай, отец Иона, княжич Миша, - ощутили удар по душе, глянув в пустые и безмятежные глаза медленно улыбающегося истукана. Для взрослых, сложившихся людей, этот удар был ударом ужаса – ужаса перед злом золота, злом судьбы, злом язычества. А для Миши это был просто удар той силы, которая таилась в земле, породившей идола. Круглый солнечный лик показался Мише дырой в горнило, в недра, и из недр страшным напором вылетел поток, сразу начавший заполнять порожний кувшин Мишиной души». О Мишиной душе – потом. А сейчас о том, что Полюд поставил Золотую Бабу как бы не на стол, а на возвышенность посреди всего мира! Проблема мирового уровня, потому что «пустые безмятежные глаза» золота стараются и ныне править всем миром. Это жадная языческая страсть (правильно подметил писатель!) проникла во все сферы цивилизации и стала уже, прямо скажем, самой цивилизацией.
А княжичу Мише надо готовиться к великой битве за правильный человеческий взгляд против безмятежных глаз истукана. Но гораздо важней проблема национальной особенности, разности верований, фольклора, языка, родной местности… И князю Михаилу предстоит ежедневная рутинная борьба за власть, которая необходима для выживания и жизни русских людей на земле Перми Великой. Он пройдет через все то, что приходилось проходить первопроходцам всего мира, но с той разницей, что пройти это князю Михаилу надо будет с большим достоинством, не поступившись своей душой. Князь Михаил – главная фигура в книге. А Золотая Баба (и любой золотой божок) даже не обладала никогда эстетической ценностью. Княжич Миша увидел, «что в идоле нет зла, а есть очень большая и чужая сила, другими безоговорочно сочтенная злом. И тогда впервые Миша понял, что далеко не сказочно просто все это – добро, зло, человеческие дела. А потому никогда и никому нельзя позволять решать за себя, что есть добро и что есть зло, и чего надобно делать».
Личность княжича сформировалась рано – такие личности всегда созревают рано, годам к двенадцати-четырнадцати. И сразу ему пришлось оказаться в полыме сечи во время набега вогулов на Усть-Вым.
« - Куда, княжонок! – хватая за опашень, поймал его в воротах старый конюх Савела. – Брешут, вогуличи налетели. Там сейчас у ворот страсть что за рубка будет. Не дело тебе туда, полезай вон с монахом в погреб от беды подальше…». Но княжича ли это дело – в погреб! «Все равно проберусь на забрало, - подумал он». И пробрался. И увидел. «Ратники падали и отступали в улочки и проулки, прочь с площади у проезда, где топтались кони и лоси. В свалке им даже не размахнуться секирой, не развернуть копье, а их мечи и клевцы не доставали всадников, что сверху разили их пиками. Собаки, как на медвежьей охоте, хватали лошадей и лосей за ноги и вместе с людьми, визжа, кувыркались в снегу, разбрызгивая кровь. И Миша с ужасом увидел, как вся площадь постепенно краснеет от человечьей и звериной крови, от красных армяков лежащих ратников, от одежд упавших шаманов. Кровь замерзала, но багровый снег… таял, снова становясь кровью…» Эту батальную сцену я привел за тем, чтобы показать, насколько реально создал ее писатель. В ней даже нет, кажется, никакой авторской дистанции между нашим современником и теми временами, она полностью увидена героем! И все батальные сцены романа, и не только батальные, - живое воплощение увиденного въяве так, как оно было и должно быть! Сотворенная картина – масштабный реалистический трюк иллюзиониста, идущего на смерть за честь и авторское достоинство!..
После гибели своего отца Михаил становится князем в Чердыни. С первых же шагов своего правления он проявляет мудрость не по годам. Он не стал ввязываться в кровопролитие из-за неуплаты местными князьками ясака, который Михаил Чердынский должен был собирать и отправлять в Москву. Он хочет мира и не хочет крови. После Усть-Вымского пожара в Михаиле все выгорело изнутри, однако остались для хмурого княжения и совесть, и справедливость, и рассудительность. Все в нем превратилось в долг и обязанность, как перед русскими, так и перед пермяками и другими народностями. Но его тревожили татары, которые имели рабов из русских людей. Вот как увидел князь Михаил этих русских: «Бурлаки были в рванье, сквозь дыры которого чернели истощенные тела. Их ноги в лаптях, в оленьих кисах, в поршнях или даже попросту завернутые в куски бересты и коры ступали по льду, по мерзлому изломанному тальнику, проваливались в наст. По кровавым следам ехали татарские всадники с камчами…» Видит Алексей Иванов всю подневольную сибирско-уральскую Русь, которой до Ермака еще более ста лет терпеть иго!
Как раз во время поездки в Афкуль обретает князь Михаил великого и верного сподвижника Калину. Калина написан по закону фэнтези. Ему тысяча лет, ему уж и голову отрубали, и не раз ранили насмерть. Это символическая фигура среди рядовых героев, олицетворяющая живучесть типичного мастерового русского мужика редкой, однако, профессии – он храмодел. Все первые храмы в Прикамье он и поставил. Обвиненный ватагой ушкуйников в том, что хотел переворовать у них Золотую Бабу, был Калина смертельно ранен, но его подобрала ведьма и выходила. Нечистые дела ведьмы всегда и легко побеждал Калина своими чистыми божьими помыслами. А вот князю, тоже чистейших помыслов человеку, не повезло в любви. Ламия Тиче – чужая ему, она не раз его предавала. Для Михаила это была не столько любовь, сколько судьба. Судьба, как сама Чердынь, как Пермь Великая, громадная, вся из чудес и страхов, поверий, чудес, сказаний…
Михаил не воин, но князь. А воевода Пестрый, тот да, тот полководец, воюет ни с кем и ни с чем не считаясь, проливая реки крови. Он думает, что за тем и прислан, думает так же епископ Иона: нехристей уничтожать надо, и как можно больше. Какие они христиане? Не веру они несли пермянам, а смерть и разор. Истинные христиане – это Михаил, храмодел Калина, сотник Полюд, крестьянин Нифонт, воин Вольга. Вот Иона крестит пермян, а их богов покидали в ров: «Михаил присмотрелся и вздрогнул: среди черных чудовищ стоял, покосившись, и резной Христос, выломанный Ионой из Чердынской часовни… «Вот и пусти в дом праведника, - подумал Михаил, - и первым, не скрываясь, поднялся с колен».
Но все же Михаил оробел перед святым саном, когда речь зашла о крещении его жены Тиче. «Князь долго глядел на жену – родную до каждой жилки, бесценную, навек единственную, до тоски беззащитную перед древней силой, что держала в плену ее гаснущую душу», Тиче сбежала от Ионы и православия – иначе и быть не могло. Древний край и по сей день дикий.
Страсти войны – это звериные страсти. Алексей Иванов описывает их неприкрыто: есть и насилие, и песни отчаянья, и убийства детей… Есть испытание кровью – по Зимнему Закону: не выкупленные пленники рубят друг другу головы, а последнему должен отрубить голову главный победитель в битве за Пелым, то есть князь Михаил, и он сделал это. После Пелыма князь Михаил усомнился в своем истинном христианстве. «Слышь, Калина, - сказал он, - хоть я на кумирнях не камлаю, но не христианин я. Я своих людей любить не могу… Знаю, русские не хуже пермяков и вогулов чужую кровь льют. Но ведь льют и знают, что это – грех». И вовсе, выходит, не случайно оказался князь Михаил в стане пермяков, защищавшихся от русских, пришедших с войском воеводы Пестрого. Да, да, князь Михаил не ратник, не рубака, как хотелось бы его сыну Матвею. Он – воин духа, что не всегда большинство понимает, но, как ни странно, войско это очень хорошо чувствовало и всегда слушалось князя беспрекословно. Он хорошо чувствовал жизнь! И каждый ратник тоже хотел выжить и понимал, что каждое движение князя – это надежда выжить, и выжить с достоинством. Михаил стал для Москвы врагом. Он отказывается идти с князем Юрием на Казань.
« – Нет, князь, - ответил он. – Московиты с казанцами воюют – это их дело. А Чердынь и Соликамск с Ибыром и Афкулем не враги. Ты нас в свой горшок не суй.
- За татар заступаешься, никак?
- Не за всех. За пермских татар, у которых Исур шибаном.
- Да есть ли разница между пермской и казанской татарвой?
- Из Москвы, конечно, эту разницу не увидишь. Только с колокольни рыбу не ловят».
Великий, сильный духом человек был князь Михаил. О, нам, русским, всегда не хватало таких Михаилов! Мы чаще слушались приказов таких, как Пестрый. А по их приказу были разрушены, сожжены, изрублены чудесные домишки на сваях в Уросе, где ждали московитов с миром. У жителей Уроса в душе была лишь сказка о роде Тайменя, которую рассказывает князь Мичкин своему сыну: «… Мы с тобой, и твоя мама Ротэ, и дедушка Хурхог, и дядя Оста, и дядя Пэрта, и старик Выртылунве, и многие другие у нас в Уросе – все они происходят из рода Великого Тайменя Самоцветное Перо… Давным-давно, когда еще не было никого из живущих ныне, Великий Таймень Самоцветное Перо, князь Камы, полюбил девушку-рыбачку, которую звали Талавей, и Талавей родила ему сына Кирика. Но демон Куль тоже полюбил прекрасную Талавей и ночью украл ее у Тайменя и спрятал на небе…» Сказка длится долго, но обрывается трагически: явятся московиты и бросятся на эту сказку, и прольется кровь, много крови. И племени князя Мичкина придется мстить, что кончится великой трагедией Уроса. Дело в том, что царь Иван Васильевич повелел воеводе Пестрому весть о победе в Москву к Петрову дню прислать…
Нелидов, воевода из Устюга, не утративший здравого смысла, завидует князю Михаилу: «как он, православный, не теряя веры, правит этой многолукавой, премудрой и грозной Пармой?» Отгадка проста: Михаил старается не посягать на чужую веру…
Он отступает со своими воинами с Искор. Ему не доверили распоряжаться всем войском русских и пермских воинов, противостоящих московитам. Местный князь Кочаим был обманут Пестрым, и войско Кочаима попало в ловушку, было побито. А верный Бурмот отвернулся от Михаила. Михаил с остатками воинов закрылся в крепости, ожидая осады. И Асыка тоже оказался в крепости вместе с Тиче, которая больше не жена Михаилу. И вот тут оставшийся одиноким Михаил почувствовал, что он может быть не только князем духа, но и воином: «Михаил понял, что где-то там, в душе, разгорается в нем никогда не гаснущая искорка Полюда». И он взял в одну руку меч, а в другую хоругвь. Кто-то схватился за древко, Михаил тотчас же отсек руку. Мог бы и голову, но инстинкт подсказал, что надо только руку. Он всегда в первую очередь слушал только свою душу…
Михаил забрался на вышку, бросил на землю меч и закрепил хоругвь. В самый трагичный момент он хотел поднять ее выше. Потом он подобрал лук убитого стрелка и колчан со стрелами. Мишеней было много, и он разил их одну за другой. Тут он увидел, как Асыка и Тиче пробирались из крепости на простор, а за ними пустились московиты. И Михаил стрелял в этих московитов, а не в Асыку и жену-изменницу. А потом Вольга прикрыл Михаила своим телом и закричал: «Не стреляй, это пермский князь!»
И этот князь еще пригодился Чердыни и всей Перми Великой.

Пермские сказания Алексея Иванова оказались богатством невиданным! Это настоящий гиперборейский прорыв! Не смотря на все сказы, гипотезы и фантастику, роман Алексея Иванова – это реалистический роман о древности нашего края, аналогов этой книге на сегодняшний день просто нет. И видится мне: в отдалении, на зеленом взгорье стоят три русских богатыря. В середине – князь Михаил, справа – Калина, храмодел, сказитель, учитель, слева – Нифонт, хлебопашец и воин поневоле. И мне кажется, они будут стоять вечно, все кого-то защищая.
В заключение я хотел бы привести высказывание критика Валентина Курбатова, который цитировал писателя Петра Краснова. Курбатов писал, что, нарушая закон жизни, мы в какой-то момент осознаем, «отчего этот мгновенный в бытии мотылек упорно летит вверх по течению. Вот именно к истокам, вспять – иначе год за годом скатится в низовье, весь выродится. Туда, вверх, а река, а время само снесет, заселит низовья будущего… Свет оттуда, с верховьев, ниточка живая, родная – где?»
Роман Алексея Иванова о верховьях Камы, о древней Перми Великой, написан исключительно по закону жизни.

Герман Митягин
Альманах «Литературная Пермь», № 3, 2005 г.