ПИСАТЕЛЬ НА СТАНЦИИ СОРТИРОВКИ

ПИСАТЕЛЬ НА СТАНЦИИ СОРТИРОВКИ

Для тех обладателей хорошего литературного вкуса, которые уже прочли романы «Чердынь - княгиня гор» и «Географ глобус пропил», сама родовая принадлежность четырех ранних повестей (фантастика) Иванова и ультракоммерческая репутация издательства могут показаться чересчур плебейскими. Давние - почти юношеские, ученические - тексты, действительно, не могут в чем-то не уступать произведениям его зрелого периода. Но даже местным филологам, обратившим наконец-то внимание на появление в российском литературном процессе значительного пермского имени, весьма интересно будет проследить, как шаг за шагом возникало такое необычное, соединяющее оригинальность с консерватизмом, как в формальных, так и в идейных аспектах, явление - Алексей Иванов.
Условно повести можно разделить на две неравноценные части. В первую входят «Охота на «Большую Медведицу» и «Корабли и галактика». Во вторую - уже более зрелые «Земля - Сортировочная» и «Победитель Хвостика». Тем не менее уже в «Охоте...» предчувствуется сегодняшний Иванов, романтик, склонный развенчивать собственный романтизм и никогда не опускающийся до хеппи энда.
«Охота...» написана в жанре «космической оперы» для детей, но бравурные приключения и стычки с космическими пиратами в духе Кира Булычева или Аркадия Стругацкого, на этот случай пользовавшегося псевдонимом «С. Ярославцев», описаны отнюдь не легковесно светлыми красками; страница за страницей колорит становится все более драматичным и даже трагедийным, и это позволяет проводить определенные параллели с поэтикой космической фантастики Владислава Крапивина, хоть наш автор решительно отрицает влияние крапивинского авторитета и мироощущения.
Повесть «Корабли и галактика» будто связана одной пуповиной с «Охотой на «Большую Медведицу», спеленута с ней общей плацентой методов построения фабулы, конструирования характеров. Здесь еще можно отследить влияние Булычева и Крапивина, фонетика инопланетных топонимов отсылает даже к «Аэлите» Алексея Толстого, но ощущаются, как своего рода трансцендентальное означаемое, ориентиры совершенно иного, кинематографического качества. Кажется, это та отечественная фантастика, которая испытала влияние «Звездных войн» сперва только опосредованно: через отрывки, скупо транслировавшиеся советским ТВ, через кадры из фильмов, иллюстрировавшие разоблачительные газетные статьи, через сумбурные пересказы киносюжетов «из вторых», а то и «из третьих рук».
«Космические цитадели высшей защиты» у Иванова отсылают к «Звезде Смерти» Лукаса, равнины, устланные человеческими черепами - к знаменитым эпизодам «Терминатора». Описания космических крепостей откровенно соотносятся автором с романтикой средневековых рыцарских замков, а звездные корабли штурмуют гравитационные стремнины по тем же романтическим сценариям, что и парусники Магеллана и Бугенвиля, покорявшие пассаты и мальстремы.
Алексей Иванов признается, что ему доставляло удовольствие демиургическое конструирование экзотических миров, вольный и буйный полет фантазии, генерировавшей иномирные цивилизации, инопланетные пейзажи, чудовищные формы жизни. Всего этого в «Кораблях...» более чем достаточно, но автор уже делает шаг к эпическому строю повествования, который ориентирован на будущую «Чердынь - княгиню гор», и собирает кирпичики собственного оригинального мировоззрения, который спустя несколько лет позволит считать многоплановую «Чердынь...» романом безусловно философским.
«Корабли и галактика» - это попытка эпистемологического эпоса, персонажи которого на стезе познания движутся от тезиса «Мы знаем лишь малую часть простого, а прочее - бесконечно» к императиву «Никогда не дели на познанное и непознанное», и далее - все к новым откровениям. Но прямое философствование тут же сопрягается с метафорой. Некая мыслящая «Машина Познания» пишет книгу, имея в запасе вечность и продвигаясь к истине с каждой страницей, на которую уходят сотни, если не тысячи, лет. Книга уже написана на треть, но оказывается, что начальные страницы слиплись и проржавели, так что запечатленные на них этапы гнозиса потеряны безвозвратно.
«Корабли...» вкупе с «Чердынью...» особенно ярко показывают, что историософия Иванова матрицирована на парадигме цикличности времени. В ранней повести впервые появляется образ светящегося песка, знакомый нам по финалу исторического романа. Действительно, время крушит и перемалывает даже горные системы, но результирующий «песок» отнюдь не мертв, не безжизнен - он одухотворен. И не только памятью о бывшем и надеждой на грядущее. Натурфилософия «Кораблей и галактики» предполагает наличие одухотворяющего элемента бытия, равноправного с пространством и материей - родственного «тангенциальной энергии» Тейяра де Шардена. История сокрушает и такой гораздо менее прочный, нежели горы, материал, как человек. Но и в уничтоженном виде человек не должен терять свою сущность - и тут надо вспомнить эпиграф к «Географу...»: «Это мы, опилки».
Эпичность повествования в «Кораблях» выражается в выспренно-монотонном ритме построения фраз: «Караван ушел, оставив Навка наедине с вечностью, он словно по широкой дуге обогнул вечные вопросы, и те с неизрасходованной страстью набросились на Навка, приняв облик космических чудовищ, пожирающих звездолеты запретных миров, где тайный нечеловеческий замысел ломает человеческую природу, призраков великих, но погребенных в веках цивилизаций, истлевшая древность которых сквозит в бледном свете ветхих звезд, и тех жгучих смертоносных загадок, что мерцанием запредельного знания приваживают и губят отбившихся одиночек». Это, в общем-то, называется литературщиной.
Но перелистните несколько страниц, и вы наткнетесь вот на такой пассаж: «Я, наверна, неправельно здедал, что повистуху начел так просто. У настоящих песателей вот сначала ничево не понятна. Все кудато прячуца, грусьтят, и ктото до этово погиб. Ну, ладно, у меня, может, творчиская манера другая, без выкрутасов». Это - блистательная повесть «Земля - Сортировочная», из которой, как вы уже догадались, произросла со временем поэтика романа «Географ глобус пропил». Эта ранняя повесть, безусловно, относится все к тому же плебейскому роду фантастики, к жанру «космической оперы», но декорации ее отнюдь не галактичны, а являют собой самую заурядную сценографию железнодорожного поселка. Поэтому вселенская битва добра и зла происходит не с помощью мечей или бластеров, «а так, что уж под руку подворачивалось - ну, доской там, кулаком или кирпидоном зафинтилят».
Хоть сколько-нибудь кратко пересказывать фабулу или обозначать характеры «Земли - Сортировочной» мы не будем, чтобы не лишить читателей экстатического удовольствия самим, от первой до последней капли, дегустировать веселую и поучительную историю подростка, втянутого вместе со своими односельчанами в едва ли не пародирующий все те же «Звездные войны» шпионско-травестийно-батальный сюжет.
«Победитель Хвостика» близок по стилю «Земле - Сортировочной», но во всем прочем, пожалуй, эту повесть трудно соотнести с другими произведениями Иванова, ранними или «поздними». Поскольку это - утопия, едва ли не руссоистская. «Победитель...» несет в себе элементы так называемой «молодежной прозы», не лишен фирменной ивановской философичности, а также демонстрирует увлеченность автора темой колдовства, здесь предельно обытовленного, но сохраняющего генетическую связь с изначальной магией природы, которая более развернуто показана в «Чердыни...».
Романтические настроения приобретают самое поэтическое выражение, что не мешает автору оставаться весьма и весьма ироничным. Это повесть о любви, но предмет любви главного персонажа не то чтобы не появляется на ее страницах, он вообще никак не характеризуется и даже не обозначается иначе, чем условно-назывно: Хвостик. Может, и не существует такой прекрасной дамы, а герой безотносительно к какому-либо конкретному объекту реализует свою программу Любви С Большой Буквы, очищающую, облагораживающую и интонирующую гармонию с природой и космосом.
Время действия плотно приближено к современности, как и в «Географе...», но сюжет и характеры никак не затрагиваются гексогеновыми мерзостями современной жизни. Утопия реализуется в замкнутом мирке научной биостанции и окрестных природных заповедностей, где обитают русалки, ведьмы, сбежавшие из городов троллейбусы, вырвавшийся из переплетов хрестоматий А. С. Пушкин, а иногда сюда наведываются и летающие тарелки. Здесь царит всеобщая любовь и терпимость, которые трудно сразу идентифицировать, поскольку они скрыты под хорошо узнаваемой молодежной манерой маскировать искренность - цинизмом, доброту - привычкой награждать ближнего своего прозвищем Толстая Грязная Свинья, а любовь... Нет, кажется, любовь не подвергается показной десакрализации и остается ценностью вне пространства, времени и магии. Утопия, ага?
Сегодня только одно произведение Алексея Иванова остается неопубликованным, «Общага-на-Крови». По странному стечению обстоятельств и столичные, и местные издательства полагают, будто время этого романа безвозвратно ушло, поскольку он повествует об эпохе перестройки, уже канувшей в плюсквамперфект. Из-за этого печального заблуждения «Общага», возможно, еще долгое время будет оставаться литературным апокрифом.

Павел Копейщиков
Еженедельник «Новый компаньон» (г.Пермь), 20 апреля 2004 г.