 | |||||||||
|
|||||||||
|
|
|||||||||
| |||||||||
 | |||||||||
|
||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
|
||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
ЗАКАМСКИЙ МЕРИДИАНГлавный герой повести Алексея Иванова школьный глобус все-таки не пропивал.В последнее время в разнообразных художественных произведениях различных видов искусств, от балета до кинематографа, правдиво отображается приход и становление нового жизненного героя, точнее, хозяина новой жизни. Этот типаж имеет философию, органично сочетающую в себе параграфы Уголовного кодекса с пунктами учебника менеджмента, а рефлексий в нем не больше, чем в автоматической коробке передач. Для того, чтобы выгодно оттенить нового протагониста (не волнуйтесь, это слово не матерное, а совсем наоборот), творческие работники на страницах своих партитур, романов, холстов и либретто выводят рядом с ним контрастную фигуру героя ушедших дней, слабовольного, узкоплечего, косорукого и вообще интеллигентного. Обреченного на вымирание в процессе экономических реформ. Смешно и жалко бывает смотреть на такого антагониста (а вот это слово, действительно, нехорошее), оказавшегося на обочине праздника жизни и чего-то там суетящегося, требующего к себе внимания и бормочущего про имманентные ценности и свободу воли. Алексей Иванов в своей повести «Географ глобус пропил» (несколько амбициозно названной издателями романом) доказывает, что вышеназванный устаревший идеал кухонного экзистенциализма еще крепко цепляется усохшими корешками за родимую почву. Более того, никак не собирается менять свои захребетные житейские установления на передовой праволиберальный менталитет. И даже, вольно или невольно, заражает обаянием своей маргинальности подрастающее поколение – конечно, лишь тех их них, что «не метят в вуз». Сперва мы встречаем Виктора Служкина в виде натурального бомжа. Несколько позже выясняется, что жилплощадь кое-какая у него имеется, даже жена есть, хотя та и терпит своего непутевого супруга только ради поддержания социального статуса семейной женщины. Разные виды низкокачественного алкоголя играют в повести роль выразительного средства, помогающего осознать пагубное безволие Виктора Служкина. Женские образы позволяют автору ярко обозначить полигамические интенции своего персонажа; он искренне готов связать судьбу с каждой особью противоположного пола, которая на данный момент оказывается дистанционально ближе. Портрет завершается речевой характеристикой: Служкин уверенно плещется в малоинтеллигентной лексической стихии Закамска, сочетающей возгласы «монтана!» и «фак ю!» с глаголом «зырить» и наречием «баско». Что же до нравственного облика персонажа, то он удручающ. Шаромыга, чудом пристроившийся в школу учителем географии, пьянствует с вверенными его пестованию учащимися и даже имеет романтическую историю почти чистой любви с 14-летней школьницей. В общем, нет такого свинства, на какое оказывается неспособен Виктор Служкин. Но постепенно выясняется, что он совершенно неспособен на подлость. Оказывается, это очень разные вещи – подлость и свинство, и понять разницу между ними можно лишь самостоятельно ободрав бока в житейских передрягах или прочитав повесть Иванова. Вот молодая и шикарная учительница (этакая блистательная «белая ворона» среди тусклого педколлектива в каждой школе встречается) решает из каких-то то ли эстетических, то ли познавательных соображений отдаться Служкину. По дороге к себе домой она покупает в киоске две бутылки: марочного – для себя, и дешевого портвейна – для избранника. Так вот: это, пожалуй, подлость. Приняв душ, героиня грациозно уплывает в спальню, многозначительно бросив своему предмету: «Я жду». Как поступает счастливый избранник? «Служкин неуклюже ввалился в ванную, заперся, бухнулся на унитаз и вытащил из карманов обе бутылки. Он начал быстро пить, чередуя портвейн с марочным вином, и закурил». Приуготавливать себя таким образом к интиму, собственно, намеренно и гадко срывать этот интим – свинство. Но поверьте, не подлость. Прочитаете книгу – поймете почему. Подлости Служкин ни разу не совершает, хоть оказывается и мстителен, и нечистоплотен, и даже глуп порой. Он ни разу не изменяет самому себе. Пусть его самость не слишком-то заслуживает всецелого сбережения. Но вот что в нем само собой безусловно сохраняется, да и самого Служкина спасает на дробящих перекатах сюжета, так это его отнюдь не совместимое с автоматической коробкой передач душевное устройство. Большинство персонажей, в среде которых вращается сей маргинал, катят по жизни именно с помощью такой коробки. А у Служкина – ни тормозов, ни акселератора. Одно-разъединое противоугонное устройство. Накрепко вмонтированное в психику и никак не позволяющее насладиться подворачивающимися маленькими радостями жизни. Кажется, оно называется «совесть». Есть у него главная, большая, заветная радость – бродяжничество по лесным и горным укромностям, сплав по приуральским коварным речкам, разгадывание иероглифов далеких созвездий, которые он нарекает по-своему: Чудские Копи, Югорский Истукан, Посох Стефана… Только в описаниях природы, в эпизодах негородского существования в повести чувствуется манера автора «Чердыни – княгини гор», в остальном поэтика развесело-печального «Географа…» так непохожа на ставший знаменитым роман Иванова, что кажется, будто его написал другой автор. И все же возникают неочевидные параллели между образами Виктора Служкина и князя Михаила Великопермского. Оба не способны рационально выстроить жизненную стратегию, зато и тот, и другой умеют почувствовать тайную красоту земли, неба, леса, воды и истории, воспринять трансляцию будущего и бывшего, которую эманирует первобытный костер, дымком сливающийся с Млечным Путем, или нашептывают обомшелые валуны, из которых в баснословные времена сложены были ныне заброшенные речные пристани. Свору малолетних дебилов и садистов, которые могут считаться типичными закамскими школьниками, географ вытаскивает в походы к Шихановской пещере, к скале Семичеловечьей, на сплав по гибельным перекатам Поныша и Ледяной. Мало-помалу они начинают слышать едва различимую трансляцию земной красоты и величия истории, скупо роняя одобрительные «зыко!» или «эротично!». Читать страницы, посвященные нравам и обычаям подрастающего поколения – обхохочешься, поскольку нет в них ни градуса цензурирующей сиропности; каждый нормальный пермский учитель костьми ляжет, лишь бы эта книга не попала в руки его подопечным. Постепенно характер Виктора Служкина не то, чтобы претерпевает хрестоматийное развитие – просто страница за страницей одномерный вначале персонаж поворачивается к нам все новыми ракурсами, в нем открываются неуместные для бомжа и, следовательно, в повседневности тщательно маскируемые фантазия и эрудиция, способность к искреннему состраданию, дающийся в нагрузку к университетскому диплому неистребимый идеализм и прочие несоответствия заявленному амплуа. Ох, не прост Виктор Служкин, алкоголик и поэт, эстет и бродяга, гаер и праведник, подкаблучник и сексуальный маньяк, выросший и набравшийся горького ума и совестливого опыта бывший закамский школьник, такой же, как и человеческие заготовки, с которыми ему приходится иметь дело в нынешней случайной ипостаси педагога. Есть для Служкина абсолютные святыни, которые даже спьяну не подлежат глумлению: маленькая дочка Тата и (что не слишком-то убедительно получилось у Иванова) любовь к девятикласснице Маше. Но роман учителя и школьницы по всем канонам нашей национальной литературы обречен оборваться даже без многоточия. Проходит учебный год. Самозванного «географа» с наслаждением увольняют из школы. А он сподобился привязаться к своим малолетним мучителям, даже нечаянно умудрился пробудить в сей агрессивной биомассе проблески человеческих чувств. Год прошел, страница существования даже не перевернута, а выдрана напрочь, после бродяжнического лета снова придет пора адаптировать себя к какой-нибудь временной социальной функции. А пока можно подвести итог, в общем-то, сравнительно утешительный: Служкин снова выжил. Не исподличался, глобус не пропил-таки. Но излишнего оптимизма автор повести внушить нам не старается. Маргиналу ни при каком раскладе не светит роль героя нашего времени. В последних строках перед ним уходит вдаль «светлая и лучезарная пустыня одиночества». Павел Копейщиков
Еженедельник «Новый Компаньон» (г.Пермь), 3 июня 2003 г. |
||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
|
||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
