ВРЕМЯ ПРОПИВАТЬ ГЛОБУС?
ВРЕМЯ ПРОПИВАТЬ ГЛОБУС?
На последней Московской книжной выставке «Non/fiction № 7», где определяется мода на так называемое интеллектуальное чтение, бросалось в глаза, что раскручивается новый бренд, поднимается на щит не самый молодой писатель из Перми – Алексей Иванов. Его броско оформленные книги красовались и на плакате-растяжке, и даже на лощеных сумках, похожих на те, что я видел осенью в павильонах Франкфуртской ярмарки, – только поменьше. Чтобы не отставать от книжной моды, выбрал, как любитель путешествий, одно произведение с веселым названием «Географ глобус пропил» и с непонятным эпиграфом из Станислава Лема: «Это мы – опилки». В каком смысле? Впрочем, это – не самая главная загадка.
Меня больше всего удивило, что книга в 500 страниц (Санкт-Петербург: Издательство «Азбука-классика», 2005), правда, крупного шрифта и с полями, прочиталась так быстро. Впрочем, объяснение есть: письмо – легкое, живое; детали схвачены мастерски; юмор и ирония пронизывают повествование; современные характеры и узнаваемые ситуации обнажающе обрисованы.
В краткой аннотации от автора романа «Золото бунта» (это, оказывается, сам Алексей Иванов, но почему мы должны знать и предыдущие творения будущей «звезды»?) сказано: «Внешне сюжет книги несложен. Молодой биолог Виктор Служкин от безденежья идет работать учителем географии в обычную пермскую школу. Он борется, а потом дружит с учениками, конфликтует с завучем, ведет девятиклассников в поход сплавляться по реке (правда, отличнице Маше, в которую он влюблен, – почему-то лишь четырнадцать лет в конце учебного года. – А.Б.). Еще он пьет с друзьями вино (с подопечной зондеркомандой, как он их обзывает, – исключительно водку), пытается ужиться с женой (и ее любовником – кстати, своим приятелем) и водит в сад маленькую дочку. Он просто живет… Но эту простую частную историю Алексей Иванов написал так отчаянно, так нежно и так пронзительно (это сам автор о себе или издательство азбучные приемы подкидывает?), что «Географ глобус пропил», как это бывает с замечательными книгами, стал историей про каждого.
Казалось бы, и про меня: ведь я, как и Служкин, работал после армии со школьниками, занимался детским туризмом, водил девятиклассников в походы, но на байдарках, а не на катамаране, пел с ними песни у костра, правда, по-моему, даже в суровых походных условиях – с ними не выпивал, не матерился, не обнимался в палатке. С коллегами, с армейским другом, который мне помогал, – да, выпивал в сторонке, а вот даже с влюбленными в меня старшеклассницами – нет. Время, наверное, было другое. Кто-то скажет: лицемерное, а я возражу: более нормальное, щадящее, что ли. Когда представлял себе этот поход в мельчайших деталях, во мне рождались два чувства – обида за доверившихся главному герою ребят и досада, что жлоба не побили местные мужики, которым он не дал бутылку водки, когда те перевернулись на лодке в ледяную воду.
Смешно теперь кому-то о нравственности и долге говорить, но все-таки странно читать про руководителя похода по полноводной порожистой реке в уральском холодном мае, который постоянно и сознательно напивается до бесчувствия (он так с влюбленностью борется?), снимает с себя всякое руководство, бросает группу перед самым трудным порогом. Может, юношеский спортивный туризм и погиб, подумалось мне кстати, из-за двух причин: обеднение населения и отсутствие средств на внеклассную деятельность, а с другой стороны – из-за торжества служкиных во всех государственных и образовательных службах. Ну, это частности: ведь книга – не отчет учителя о походе. Она как бы о типичном, как завуч служкинской школы сказала бы, состоянии современного неприкаянного человека, который ищет, на что опереться. Тут все годится: школьные смешные и дурацкие воспоминания, первые влюбленности, вернее, эротические приключения, вечная река Кама, сочинение стихов и каламбуров, непутевые друзья, дочка Тата и обреченная влюбленность в ученицу.
«Я искоса гляжу на Машу. Маша смотрит себе под ноги.
– И еще я поняла, что мне-то легко в вас влюбиться. Ученицы всегда влюбляются в учителей… А вам? Может, вы больше тосковали, чем веселились… А я вам морали читала, дура…
– Да брось ты, Маш… – без голоса говорю я. У меня вдруг рождается дикое желание, чтобы после этого разговора у меня с Машей что-то продолжалось».
Говоря языком автора, что-то вяло «продолжается», но ни к чему (как и по всем сюжетно-человеческим линиям) не приводит. Если, конечно, не считать сбывшейся мечтой такое общение с замужней одноклассницей без всяких комплексов:
«В комнате Ветка разобрала диван и с аппетитом сообщила:
– Еще никогда я не изменяла Колесникову в супружеской постели!
Ветка начала быстро раздеваться, расшвыривая вещи.
– Иди сюда, – велела она, валя Служкина на себя. – Под тобой, как под велосипедом… Ты, Витька, не думай, что чик-чик – и готово. Ты у меня сейчас работать будешь, как негр!»
Почему-то самые скучные и неаппетитные сцены в книге в отличие от ярких описаний характера рек – вот такие, эротические. Тут автору и вкус изменяет, и оригинальность письма: «Со стороны могло показаться, что Служкин в постели сражается со стаей бандерлогов». Ну, такие-то сравнения из мультфильма и его девятиклассники сумеют подобрать. Кстати, образные уральские речения и словечки в их разговорах удачно всплывают: «А я чуть не помер, такая страхотища!»; «С таким, как он есть, мне баще». Так что провинциальный автор порой пишет баще и живее, нежели столичные мастера чтива.
В текст повествования вкраплены стихи, которые сочиняет герой («Я сочиняю – не пишу: писать – грех», – говорит он Маше). Кто-то сочтет за грех и такие сочиненные в голове стихи, которые Служкин на весь подъезд орет пьяный под гитару своим воспитанникам – «красной профессуре», как он их называет:
Когда к нам в Россию поляки пришли,
Крестьяне, конечно, спужались.
Нашелся предатель всей Русской земли,
Ивашкой Сусаниным звали….
Идут супостаты, не видно ни зги,
И жрать захотелось до боли.
И видят: Сусанин им пудрит мозги,
Дорогу забыл, алкоголик.
Анекдот, конечно, старый, но подан лихо. Некоторые присказки и каламбуры ложатся в текст органично («Новости – из Временных лет повести»), иные – кажутся искусственными: («Как дела? – Как обычно. Горе со щами, счастье с прыщами»). Диалоги тоже похожи на реальность:
«Кира усмехнулась:
– У мужиков от воздержания мозги всегда лучше работают…
– А также исправляется почерк, – добавил Служкин».
Повторяю, читается книга легко, даже в метро, когда приходится стоять до самой конечной, но все-таки лучше критически не вчитываться: «Дверь ванной предусмотрительно была чуть приоткрыта. В светящейся щели мелькало что-то белое и округлое – это Кира принимала душ, изгибаясь, как красотка из рекламы шампуня. Служкин, как пятиклассник, некоторое время постоял у двери, затаив дыхание, потом криво усмехнулся и пошел на кухню».
Здесь поглощение текста с двойными «каками» и понятными сравнениями: «как из рекламы шампуня», «как пятиклассник» можно прервать на пересадку, а потом продолжить с любопытством: чем сцена-то кончится? Как и другие – пьянством и хамством, непритязательный читатель.
Ну и нормально! В общем, и эта книга, и дальнейшие книги автора будут, наверное, иметь успех. Их время подошло: повесть «Географ глобус пропил» написана, судя по авторской датировке, в переломном 1995 году.
Александр Бобров
Еженедельник «Литературная газета» (г.Москва), ноябрь 2005 г.
|
