РОМАН ИЗ ЭПОХИ ГРОЗНОГО

Странный ход; не вполне ясно, зачем было публиковать не авторский сценарий к лунгинскому фильму «Царь» (это бы ладно, с него спрос невелик), а, что ли, «кинороман»: то есть вроде как бонус к фильму, а вроде и полноценный роман, такой же, как «Сердце Пармы» или «Золото бунта». Мало того что «новеллизация» странный жанр - так и воплощение: это, называя вещи своими именами, самый неинтересный ивановский роман. Неинтересный - но никак не халтура: в смысле явно не из желания еще раз ­обналичить уже проданный сценарий написанный; нет, явно не то. Иванов вообще ведет себя странно. Держит в ножнах свое знаменитое - служкинско-моржовское - остроумие; в «романе» нет ни одной шутки. Стиль - стертый, «ничей»; отрывистые короткие фразы, минимум архаики и экзотики; ничего «ивановского». Быт, антураж, «декорации» - тоже почти пунктиром. Похоже, Иванов сделал все-таки из этого сюжета отдельную книжку, потому что ему надо было про­говорить какую-то важную для себя мысль.

1565 год: опричнина, Грозный, нуждающийся в идеологическом обеспечении террора, назначает нового ­митро­полита - своего друга детства. Филипп оказывается порядочным человеком; возникает роковой конфликт, осложненный несколькими побочными обстоятельствами. Легко принять «Летоисчисление» за текст с известной коллизией: честный Филипп, которому приходится сотрудничать с тиранической властью, в какой-то момент отказывается; аналогия с сегодняшним днем понятна. Так было бы в каком-нибудь условном «театре-на-таганке»; но ивановский текст не про то, он не на злобу дня - да и не про персонажей. Ивановский Грозный - в общем, ничего нового: все тот же амбивалентный, елейно-психованный Грозный, укладыва­ющийся в традицию от Карамзина до «Иван Васильевич меняет профессию». Еще условнее - Филипп: простой, одномерный персонаж. Дело явно не в них, а в тех силах, которые через них разыгрывают свои сюжеты.

Важнее всего начало - «Господь ­является только во зле» - и финаль­ная сцена; завершены последние ­при­готовления к показательным казням в пыточном городке - только почему-то нет зрителей, и Иоанн орет: «Где мой народ?!» Пропавшие зрители, пропавший народ; очень «театральный» финал - и очевидно нарочно зарифмованный с концом «Бориса Годунова». Фигура тирана, оставшегося без своего народа; с одной стороны - доведенная до логического конца победа «опричнины» над «земщиной», элиты - над ­на­родом; с другой - это же состоявшийся Страшный суд и одновременно второе пришествие.

По-видимому, «роман» не про царя и митрополита, а про трагизм русской истории, который состоит в том, что здесь Христу приходится совершать зло, воплощаться в чудовище, - потому что иначе русские не верят; так устроены. Да, Грозный - возомнивший себя новым Спасителем царь-артист, «русский Нерон»; но смысл в том, что он не просто психопат с воображением, а действительно играет роль, которая ему предписана настоящим режиссером; через него правда является Христос. Мысль Иванова, по-видимому, состоит в том, что вся история России и есть «летоисчисление от Иоанна». Русская история и есть постоянная опричнина - которая не исключение, а правило; это постоянный конец света - и в то же время наступившее, свершающееся здесь Царство Божие.

«Летоисчисление от Иоанна» вряд ли станет классикой исторического жан­ра; здесь нет драматургически сложных или эффектных сцен, нет красивой интриги, нет слишком особенных характеров. Это не похоже ни на шекспировскую пьесу, ни на пушкинского «Годунова», ни на «Рублева». Это не хроника, а мистерия; преломленная через хрестоматийный сюжет про царя-ирода идея о странной русской истории и странном народе; идея, которую можно обдумывать до бесконечности, настолько она поразительная, если хотя бы сколько-­нибудь ­соответствует действительности.