Галлюциногенный, сюрреалистический, какой-угодно-только-не-исторический и очень короткий, совсем не-романных объёмов роман. От истории тут - имена персонажей и сюжетный костяк, всё остальное - от Лукавого (в обоих смыслах), от мрачной теологической притчи, которой реальность и нужна-то постольку, поскольку играет на фабулу.
Фабула такова. Филипп Колычев, игумен Соловецкого монастыря, возвращается в Москву после десятилетнего отсутствия, приглашённый другом детства царём Иоанном, чтобы - как Филипп узнает чуть позже - занять место прежнего митрополита, сбежавшего от кровавой вакханалии, которую самодержец вовсе не собирается прекращать и которую Филиппу теперь предстоит легитимизировать. Только террор, вчера казавшийся вещью сугубо-земной, совершенно человеческой, сегодня обретает инфернальные эсхатологические краски. Сперва в мотивировках Царя, возомнившего себя посланцем Божьим, являющим через казнь - милость, а потом и на практике. Кровь льётся как вода, будто смазывая шестерни небесных сфер, ременные петли дыбы протирают мембрану, отделяющую земной мир от метафизики. Кажется, что страна погружается в беззаконие, а она погружается в инферно, по царским палатам колдуны пируют с мертвецами, над палатами кружит, предвещая финал, человекоподобная саранча, в то время как по усадьбам неугодных кружит опричнина, и уже не поймёшь, от какого Иоанна идёт это жуткое летоисчисление - от Грозного или от цитируемого Грозным наизусть Богослова.
Земная форма трещит по швам, напоённая неземным содержанием. Эта симфония истории и мистерии лучше всего видна в описаниях - Иванов замечательно, очень красиво и при этом коротко, лаконично пишет, порой создавая живопись из нескольких предложений. Отдельные эпизоды - например, первую литургию Филиппа - хочется перечитывать раз от разу, просто смакуя живую ярчайшую картинку, при том, что в памяти она остается, как письмена заповедей в граните скрижали. Что же эти письмена гласят?
Иванов начал свою книгу фразой: «Господь является только во зле», а закончил тем, что самопровозглашённому Господу не является вообще никто. В конце тоннеля не мелькнёт ничего - ни света, ни поезда. Даже забавно: обычно такой финал свойственен Истории, а не притче.
Александр Камнев
Сетевой журнал «Тьма», № 3 (11), 2009 г.
