ТАЙНА БЛУДОМУДСКОГО ТРЕУГОЛЬНИКА

ТАЙНА БЛУДОМУДСКОГО ТРЕУГОЛЬНИКА

Седьмой роман Алексея Иванова под названием «Блуда и МУДО» выпустил издательский дом «Азбука-классика». Говоря языком оруэлловского новояза, это несобытие не стоило и отмечать, если бы не та искусственная популярность, которую книги Иванова приобрели вследствие правильно организованного promotion. «Алексей Иванов» - это издательский проект (руководитель проекта – Денис Лобанов), что означает специальные усилия по продвижению товара на рынок.

Живой классик
Сам товар в данном случае своей популярности не заслуживает, но, как заметил Пушкин в «Путешествии в Арзрум», «люди верят только славе», а слава вне зависимости от подлинной ценности обеспечивает популярность на рынке и деньги как следствие усиленной предприимчивости (кстати, устами своего персонажа, Моржова, Иванов так и высказался на эту тему: «…Без продаж вряд ли кто посчитал бы его успешным художником. Значит, успех – это вовсе не реализация амбиций. Это бабло»).
Уже само название издательства намекает массовому читателю (тираж книги 28 тысяч экз.) на то, что Иванов – классик и потому качество гарантировано. Плюс к этому спинка суперобложки и ее задний клапан усеяны панегириками и «завлекашками» – особенно отличился Лев Данилкин, рекламщик из «Афиши». Плюс название: «блуд» да еще некое «мудо», которое – согласно «Этимологическому словарю русского языка» Макса Фасмера – означает в славянских языках «мошонку» и к тому же ассоциируется с распространенным бранным словом. Плюс рекомендация на спинке супера не читать этот роман лицам, не достигшим 18 лет, ввиду обилия брани…
Впрочем, надо отдать должное Алексею Иванову – он умеет писать так, что читать в общем интересно. Сюжет есть, придуман любопытный главный герой, Борис Моржов, и роман в целом нескучный, что является его очевидным и несомненным достоинством. Правда, после чтения романа остается ощущение, что проглочен мыльный пузырь. Но мыльный пузырь хотя бы красив: Иванов умеет придумывать изобретательные сравнения и метафоры.
«Они свернули с бульвара в переулок. Здесь в тени застоялся зной, пропахший асфальтом – словно торт по ошибке вместо шоколада пропитали мазутом».
«Водка злобно шлепнулась на дно желудка жгучей медузой и больше не шевелилась, сидела тихо и обреченно, таяла».
«За каскадами зарослей то слева, то справа изгибами берегов мелькали озера, будто Моржов быстро листал глянцевый журнал легкой эротики».
«Солнце медленно съехало по склону Матушкиной горы, как с плеча – бретелька сорочки».
Один из прототипов вспомнить нетрудно: «Лишь по небу тихо сползла погодя на бархат заката слезинка дождя». Потом Ильф и Петров довели такие сравнения до технологии – технологии изготовления сатирического стиля. Потом в это вдохновенно играл Олеша, игра помогала ему незаметно сдаться советскому режиму. И именно этой проверенной технологией Алексей Иванов и пользуется – получается совсем неплохо.
Действие происходит в глухой провинции – городке Ковязин. Моих знаний, естественно, не хватает для того, чтобы определить, есть ли у Ковязина реальный прототип (где-то, скажем, в окрестностях Перми) или это выдуманный и собирательный образ. Однако описание городка и его частей, генезис, морфология и семиотика Ковязина – самое интересное и нетривиальное в романе. Это историко-поэтическое краеведение, обнаруживающее умение видеть время, читать время в пространстве, занятом городом, в неподвижности видя историю становления.

Сексуальное и производственное
По «гамбургскому счету» на этом все достоинства романа и заканчиваются. То, что читать интересно, есть метафоры и город, остроумно прочитанный как текст со своими смыслами, подтекстами и историей (т.е. в синхронии и диахронии), еще не означает, что книга в целом обладает ценностью художественного произведения. Содержание романа как такового (за вычетом семиотики города Ковязина, написанной с классической точностью метода) абсолютно банально.
И в этом типичность «Блуды и МУДО» для современной литературной ситуации: предприимчивость и упорство (писателя и издательства) компенсируют отсутствие таланта романиста. Не могу сказать, что Алексей Иванов олицетворяет собою «серость», но таланта романиста нет, и это очевидно. Очевидно хотя бы потому, что применено множество приемов, чтобы это отсутствие скомпенсировать. Хотя бы то же самое историко-поэтическое краеведение, изложенное как мысли главного героя романа, Моржова. Эта семиотика Ковязина вполне уместна в романе, однако фактически ею проявление способностей Иванова и заканчивается: он семиотик, культуролог, краевед, кто угодно, но только не романист.
Помимо семиотики Ковязина у книги есть еще две составные части: «производственная» и сексуальная, каждая со своей интригой. Все три составляющих связаны через Моржова, фамилия которого легко объясняется обсценным кодом. Как писал Р.Якобсон в статье «О художественном реализме» (1921), «удесятеряет действенность термина немыслимый эпитет – голландский или моржовый, притянутый русским ругателем к имени предмета, не имеющего ни к моржам, ни к Голландии никакого отношения».
Кстати, помимо этой говорящей фамилии в романе в незначительном количестве прямо использована обсценная лексика, но уместно, без перебора.
Сексуальная составляющая романа проста по замыслу и естественна по исполнению: Моржов как главный герой, наделенный некими почти сверхспособностями, хочет покорить всех женщин, встречающихся ему на жизненном пути. Это поведение вожака стаи, которому принадлежат все самки: молодняк может пользоваться ими только в том случае, если их уже использовал и отверг вожак. Конкретно в романе Моржов добивается и утилизирует (старинный гусарский термин) Сонечку, Розу и Милену, чему соответствуют три эксцитативных сексуальных сцены, написанных не без пафоса, но холодновато.
Впрочем, сверх этого есть и  другие сексуальные эпизоды, некоторые из которых написаны с юмором, потому что Иванов применяет тут свои фирменные сравнения: «Анна закинула руки за голову и держалась за прутья кровати, чтобы не тюкаться в них макушкой. Моржов трудился мерно и мощно, как культиватор. Анна дышала глубоко и сильно. Наверное, все это походило на работу двуручной пилой. “Погоди, - наконец сказала Анна. – Я перевернусь, поясница затекла”». Кстати, коль скоро Иванов так любит сравнения, не могу не заметить, что культиватор (машина для обработки почвы) не совершает, в отличие от пилы, возвратно-поступательных движений, тут автор ошибся, и ему можно лишь порекомендовать соответствующую статью в 13-м томе «Большой советской энциклопедии».
В целом же образ Моржова выращен до размеров фольклорного, напоминая героя «Тени Баркова»: «Пером владеет как елдой, / Певцов он всех славнее; / В трактирах, кабаках герой, / На бирже всех сильнее». Тот герой по фамилии Ебаков был поэтом, соответственно Моржов – художник, причем, неожиданный и очень удачливый. Продажа его «пластин» (как он именует свои картины, «декор для стиля хай-тэк») за границей, в какие-то очень престижные галереи, принесла ему много денег (ср.: «На бирже всех сильнее»), и это дает ему уверенность, независимость и тот избыток, который обеспечивает массу всяких факультативных сюжетных возможностей, делающих роман более неожиданным и увлекательным. Кстати, Моржов, как и Ебаков, тоже непрерывно пьет. С учетом фольклорного генезиса приключения Моржова уже не обязаны быть правдоподобными, и автор этим широко пользуется.
Впрочем, «производственная» составляющая романа вполне реальна – речь идет о МУДО, которое по принципу обманутого ожидания расшифровывается как «муниципальное учреждение дополнительного образования», бывший дом пионеров (кстати, наробраз часто давал такие двузначные аббревиатуры: помню, в Ленинграде было ГУНО – главное управление народного образования). Моржов и остальные герои работают в этом МУДО, а Манжетов, педагогический начальник, задумывает всех слить, а это МУДО закрыть, превратив его в Антикризисный центр для школьников. Закрыв МУДО, Манжетов сможет выгодно продать железной дороге бывший пионерский лагерь в Троельге, и к тому же надеется собирать дань с тех, кого он назначит в Антикризисный центр. Но на пути коварных замыслов чиновника Манжетова неожиданно встает Моржов, который на самом деле богат, а в МУДО зачем-то пребывает на незначительной должности методиста выставочного зала, получая гроши.
Хотя вообще-то понятно, почему Моржов сидит в этом МУДО – чтобы состоялась его битва с Манжетовым и победа над ним. Герой должен побеждать, ему необходимы подвиги, на поиски подвигов герой специально едет, а тут они сами идут в руки. Один из подвигов – герой покоряет Милену, любовницу Манжетова, подчиняет ее своей воле, после чего бросает, как и всех прочих покоренных им женщин. Потому что его ждут другие битвы в других местах и с другими женщинами.
Чувствуется, что ситуация в МУДО Иванову знакома не понаслышке, это то, что он хорошо знает. Все дело было в том, чтобы внести эти знания в роман, сцепив с другими составляющими. Но вот в этом Иванов особой убедительности не достиг. Фольклорность героя, его сверхсила, сверхпроницательность и сверхудачливость с темой откатов и приписок сочетается плохо. Тем более, что, описывая летний лагерь в Троельге, Иванов вполне осознанно перескочил в жанр почти-романтической-повести-для-детей, чего-то вроде «Тимура и его команды», «Старой крепости» или «Васька Трубачева». Чтобы читатель не проворонил очередной прототип, Иванов даже называет Аркадием Петровичем одного эпизодического героя, воспитателя «трудных подростков». Но и без этой подсказки понятно, что вдруг на самом деле происходит в романе, если Аркадий Петрович разражается такой сентенцией: «Перевоспитать их невозможно. Нечего перевоспитывать, если каждый живет, как проще. Надо, чтобы воровать было сложнее, чем зарабатывать. Тогда проще будет жить по-человечески». Впрочем, Иванов умеет вовремя подпустить иронию, чтобы снизить романтизм взаимоотношений Моржова с детьми: «Все это ему (Моржову – М.З.) напоминало совещание командира партизанского отряда с группой пионеров-героев». К слову, эта «пионерская» линия написана Ивановым очень увлекательно.

Философия МУДО
Однако на этом разложение романа «Блуда и МУДО» в «ряд Фурье» и выделение чистых гармоник все еще не заканчивается. Потому что какой же главный герой без своей оригинальной философии и/или идеологии? И соответственно Моржов снабжается и сентенциями о природе происходящих в современной России процессов, являющимися вариациями на тему мыслей Шпенглера о псевдоморфозе и его особой роли в России (Моржов: «Мы либо в новую форму вливаем старое содержание, либо в старую форму – новое»), и наделяется отвлеченными рассуждениями о ПНН («Проклятие Неискоренимой Непристойности»),  ДП («Дешевом Порно»), ВТО («внутренняя точка отсчета», «внешняя точка отсчета»), КВ («Кризисе Вербальности») и тому подобных «философемах». ПНН – это влияние прошлого России на ее настоящее, ДП – это «публичная и профессиональная долбежка друг друга за небольшие деньги, но с удовольствием, к тому же без любви, без артистизма и даже без декораций». Кстати, «порно» - это слегка искаженное древнегреческое слово, означающее «блуд».
В итоге возникает комплексное понятие ДП (ПНН), отсылающее прямо к Пелевину, к опубликованной в 2003 г. «Диалектике Переходного Периода из Ниоткуда в Никуда» (ДПП НН), в чем опять-таки нельзя не увидеть иронии.
Однако сами философемы, и эти, и другие, которыми снабжен Моржов, вполне тривиальны, если перевести их на обычный язык. Иногда Моржов и сам выражается «обычно»: «По-настоящему ценно только то, что выше утилитарного, что выше себестоимости. Мы есть не то, что мы едим, а то, чего мы не сможем сожрать». В этом контексте Моржов доказывает, почему МУДО лучше Антикризисного центра: «Каким бы мудо ни было МУДО, оно – единственная роскошь нашего образования. Единственное его оправдание. Потому что у МУДО нет цели. А у Антикриза есть цель – преодоление кризисов. Антикриз работает на систему уже по определению, а МУДО – над системой. И какая уж это система – не важно, потому что интересно только то, что вне ее». Так можно писать километрами – до заданного издательством объема.
Отдельно следует сказать о еще одной особенности романа Иванова – его глубокой и последовательной антинародности. Позволить себе такое мог только человек с фамилией Иванов. «Народом» в русской культуре с XIX века принято именовать социальные низы, необразованные слои, добывающие себе пропитание воровством или в самом крайнем случае неквалифицированным трудом. Образцы быдла представлены и в романе «Блуда и МУДО», автор намеренно описал их самым неприглядным образом, показав окончательно спившимися и лишенными потребностей сверх алкоголя. Формула предложена рекуррентная, т.е. замкнутая сама на себя и повторяющаяся до самой смерти: «Украл – выпил».
Любопытно, впрочем, что непрерывно пьют и положительные герои романа, Моржов и Щекин. Но это для автора уже не знак разоблачения, а знак жизненной правды, как и обсценная лексика, которая специально рекламируется на спинке, чтобы привлечь покупателей (словно в реальной жизни потенциальный покупатель испытывает дефицит этой лексики).
Таким образом, Иванов составил текст из разнородных сюжетных компонентов, попытавшись связать их фольклорным героем. Получилось, однако, искусственно, натужно, особенно когда фольклорный герой перешагивает свою литературно-сексуальную (от Ебакова из «Тени Баркова») наследственность и принимается рефлексировать и рассуждать обо всем на свете.
Тогда он либо шпарит тривиальными формулами, либо нарочно запутывает все, в том числе аббревиатурами и метафорами, чтобы скрыть отсутствие смысла. Эффект мыльного пузыря: красиво, переливается всеми цветами, глубокомысленно, а на самом деле внутри пусто: «…В ипостаси идеологии Пиксельное Мышление превращалось в гламур, а в гламуре его любимое занятие – изображение обнаженных женщин – выглядело банальной эротикой, если даже не порнографией. Моржову это было неприятно, но он бы стерпел, перемогся, ограничился бы циклом “Изгибы” и обошелся без цикла “Ветер и юбки”. Хуже было то, что при Пиксельном Мышлении вообще весь порядок жизни превращался в порнографию. В ДП (ПНН). Короче, в сплошную блуду».
Опять, кстати, то ли цитата, то ли ироническая отсылка к Пелевину, к его последнему роману «Ампир В», где гламур назван идеологией анонимной диктатуры. Без упоминания гламура теперь не может быть современного романа.