САЛЮТ, МОРЖОВ!

САЛЮТ, МОРЖОВ!

То ли качественно сработал бренд популярного писателя, то ли заманчивые обещания «злого и жесткого» авантюрно-порнографического повествования (не рекомендовано детям и подросткам!), но лишь с пятого захода закончились удачей попытки приобрести в пермских книжных магазинах новый бестселлер Алексея Иванова «Блуда и МУДО». Попривыкнув выговаривать вслух это название, я поняла, наконец, что же в нем смущает — его нарочитая, избыточная литературность.
В самом деле: повесть (именно так позиционирует свое новое произведение Алексей Иванов) написана в традициях. Традиции эти очевидны и отмечены в критике на книгу «Блуда и МУДО» уже не по разу: плутовской роман, поэзия Баркова, провинциальные хроники русской литературы, философская и педагогическая проза, ильф-петровская, вслед за Гоголем и Салтыковым-Щедриным, сатира, пелевинская ирония и т. д., и т. п.
Герой — работающий в МУДО (муниципальное учреждение дополнительного образования, бывший Дом пионеров) художник-методист Моржов — блудит, «чичит» «мертвые души» (изыскивает сертификаты на детей для летнего лагеря), пьет горькую, теоретизирует (изобретает новые бытийно-мировоззренческие категории), на чем свет матерится (не он один, естественно), находится в поиске, сражается со злом (как растворенном в мире, так и воплощенном в антигерое, чиновнике Манжетове, разработавшем хитроумный план ликвидации МУДО). В финале — мстит подонкам и исчезает. Все как положено.
Как положено, выписан и социальный фон — сосредоточенная в городишке Ковязине провинциальная безнадега, объединяющая все слои населения и все районы — от кирпично-дощатого Багдада до элитного Пикета. Исследованию причин этой из поколения в поколение длящейся общерусской безысходности, судя по опубликованным интервью Алексея Иванова, и посвящен роман.
Его герой — Моржов — выводит свое понимание в аббревиатурных формулах: виной всему ПМ — «пиксельное мышление». Этот диагноз лежит в основе ДП («дешевое порно» как принцип и качественная характеристика жизни) и прочих социальных мутаций.
Что же касается самого автора, то он хоть и принимается за рамками текста вроде бы всерьез размышлять в системе заданных Моржовым категорий, все же собственную позицию определяет с гораздо более универсальной простотой: виной всему глупость.
Уму в ковязинской вселенной, пожалуй, на самом деле горе: в лице его носителей ум обречен на бездействие. Такова перспектива лучших педагогов МУДО — Щекина и краеведа Костерыча. Это же, увы, касается и будущего детей-кружковцев: самые одаренные из них уже заражены «пиксельным мышлением». Как, впрочем, и самые живые и обаятельные — «упыри» (подростки-шалопаи), рискующие превратиться со временем в тривиальных подонков.
Вся эта безысходная картина ковязинской современности вывешена, по меткому слову автора, как половичок на балконе — с кручи Семиколоколенной горы во впадину истории. И вот тут обнаруживается самое странное. Потому что этот «всхолмленный» ландшафт местности и являет собой единственную альтернативу «темному царству» — всеобщей ковязинской глупости и предсказуемости ПМ. А также, как это ни парадоксально, вносит оживление в жанрово-стилевую мимику литературной традиции, специально натоптанные следы которой, казалось бы, делают роман Иванова (несмотря на блистательный юмор и остроумный мат) довольно скучным. Казалось бы — потому что в этом романе отсутствует то, что сделало его автора известным писателем — уральская специфика.
Концептуальная литературная технология, с которой Алексей Иванов «вошел» в новое для русской литературы пространство — в древнюю историю Чердыни и Чусовой, в уральском материале сработала по максимуму: на зов сильной традиции материал ожил и отозвался бронзой древнего мифа. В новом же романе действие происходит отнюдь не на Урале, а в вымышленном среднерусском городке — где-то между Смоленском и Тобольском, в месте, ставшем эмблемой российского равнинного пространства, вдоль и поперек русской литературой изъезженном и исхоженном. Какой уж тут звон каленой стрелы, какой уж тут экшн. Но! Расположив Ковязин на горе, Иванов привнес в повествование стилевой элемент уральского ландшафта.
В описаниях лесной и скалистой природы Троельги (место, где расположен детский летний лагерь) Иванов словно бы становится сам собой, сильно и властно наполняя пульсирующий образ («На проселке солнечный свет не громоздился уже столбами и полосами, а был мелко наколот на огни, словно пространство засахарилось»; «Послеполуденная жара лежала плотно, как намазанная. Узкая Талка текла словно масло и даже не булькала. Сосновая гора вздувалась мягкой и сытой утробой»).
Подхватив горный «вирус», тривиальная сюжетика задвигалась и заиграла запавшими в складки текста неожиданностями. Ведь интересна в «Блуда и МУДО» отнюдь не розовопятая эротика. Зачастую натужная и манерная, она — на глянцевой поверхности. Собственно, об этом размышляет и сам Моржов, художник, применительно к собственным картинам — пластинам, как он их называет («Что есть его пластины? Не пейзаж, не интерьер, не натюрморт. Он выбросил из пластин объем... Он писал только поверхность реальных вещей... Емкость для смысла, но не сам смысл... Моржов не числил свои пластины ни по разряду реализма, ни по разряду концептуального искусства. Ну их к бесу, эти разряды. Он делает просто декор — декор для стиля хай-тэк»). Сходным образом и в романе: на поверхности — блуд, мат, утехи мужских амбиций, виагра и философствования героя («Я не думаю про баб. Я бабами думаю обо всем»).
Но самое интересное в сюжете — это то, что можно назвать словечком «облом». С легкостью камушками с горы летят намерения Моржова-супермена, с легкостью же воспаряют в очередном сюжетном разломе и наши читательские ожидания, натруженные аббревиатурами и намеками на интим. В конце концов, не с каждой из приятельниц — к счастью для читателей! — у Моржова случился секс. Не отстрелил никому ничего постоянно выпадывающий из супергеройского кармана пистолет. Так и не приехали в лагерь обещанные по чьей-то очередной глупости американцы. Не вернулся Моржов к брошенной им безутешной жене.
Сюжетные линии оборваны, и уже не важно, намеренно или нет. Гораздо важнее, что теоретически стилевой расклад романа дает шанс: МУДО — на реорганизацию без ликвидации, Ковязину — на просветление будущего, «упырям» — на мудрых педагогов, Моржову — на возвращение, читателю — на второй том.

Анна Сидякина
Еженедельник «Новый компаньон» (г.Пермь), 17 июля 2007 г.