БЛУДОЛОГИЯ

БЛУДОЛОГИЯ

Алексей Иванов написал социально-критический роман
Похоже, в творчестве Алексея Иванова наметился перелом. Струя провинциального реализма, разбавившая фантазийную атмосферу в «Золоте бунта» (хотя и с поправкой на осьмнадцатое столетие), теперь развернула его поэтику на 180 градусов. Словно песочные часы. Новая вещь «Блуда и МУДО» - это, собственно говоря, роман о провинциальной жизни, наподобие раннего «Географ глобус пропил». Только осложненный социально-философским и политическим подтекстами. Есть у него нечто общее с последней книгой Ольги Славниковой, но язык совсем другой - что заметно уже по названию. Вообще-то МУДО (Муниципальное учреждение дополнительного образования) - просто чиновничий жаргон. Однако случайностей на свете мало, вот и эта неудачная аббревиатура как нельзя лучше соответствует быту и нравам описанного Ивановым маленького городка Ковязина. Чем любопытен Ковязин? Тем, что царит в нем - внимание, кивок в сторону Пелевина - ДП (ПНН), «дешевое порно - проклятие неискоренимой непристойности». Это не только разгул плоти, а вообще деградация чувств и умственных способностей. Все увлечены барахтаньем в быту и борьбой за существование, а также мелкими интрижками и неказистым флиртом. В общем, неинтересные обыватели. И только герой с раблезианской фамилией Моржов может считаться по местным меркам эстетом. Хотя эстетство его касается по большей части амурных дел - он упражняется в искусстве соблазнения. Все это у Иванова призвано обозначить полнейший развал социальных и личных связей. Вместо нормальных семей начинают процветать своеобразные гаремы, или, по Иванову, «фамильоны». Ясное дело, Моржов в этом деле - первопроходец. А тут еще Центр закрывает за ненадобностью это самое МУДО, где кормятся такие, как Моржов...
Претензий к Иванову много. Прежде всего сюжет не настолько занимателен, чтобы впитать в себя всю заявленную автором социальную критику. В результате читатель вынужден потреблять ее в сыром виде. И вообще есть четкое ощущение, что роман не на всех уровнях хорошо продуман. За это часть рецензентов Иванова справедливо критикуют. Однако критики тоже случаются разные. Иные пеняют автору не столько на слабости формы, сколько на то, что книга вообще «слишком идеологизирована», а ее автор, мол, принял это качество за норму для современного романа вообще. И вот это читать уже странно. Ибо неясно, где заканчивается допустимая «социальность» (если она вообще допустима) и начинается страшная и ужасная «идеология». Если расшифровать стыдливо-уклончивую терминологию такого критика, окажется, что речь идет просто-напросто о запрете для писателя говорить о социальном с позиций морали. Почему именно так и кто сей канон учредил - обычно умалчивается. Мол, «вы же и так понимаете»...
Лично я понимаю одно: эта позиция - морализм в квадрате. Но чтобы она не выглядела бесцеремонной, запрет маскируется под «естественное» отвращение. Мол, не стоит трогать лягушек - от них бородавки бывают. А дальше у прогрессивно мыслящего читателя (читатель, ты ведь считаешь себя таковым?) должна сформироваться фобия: туда – «низзя». Кстати, дедушка Фрейд именно такие вещи и называл цензурой, а вовсе не вымарывание сомнительных строк в сочинениях, каковое случается у нас сплошь и рядом.

Евгений Белжеларский
Журнал «Итоги» (г.Москва), 9 июня 2007 г.